География

Глава 13. Американская география в 50-х годах (Дж. Киш, Д. Нос, Ф. Лакерман, Р. Моррилл).

Thursday, 09 April 2009

АМЕРИКАНСКАЯ ГЕОГРАФИЯ В 50-Х ГОДАХ Джордж Киш. Тема нашего обсуждения — американская университетская география в 50-е годы. Это было время роста и перемен. Все мы, сидящие за этим столом, были вовлечены в эти процессы: в университетах Чикаго, штатов Миннесота, Айова, Вашингтон и Мичиган. Наша главная задача здесь — обсудить некоторые аспекты этих перемен, то, как они повлияли на направления развития географии, ее программы и работающих в ней исследователей. Позволю себе предложить, чтобы мы поочередно рассмотрели состояние дел на тех кафедрах географии, с которыми каждый из нас был тогда связан. Перенесемся мысленно на 20 с лишним лет назад во времена, которые во многом были годами становления для современной американской географии, к событиям, в которых мы участвовали. Я бы предложил начать д-ру Паттисону, который тогда работал в университете Чикаго, как, впрочем, и теперь. Билл Паттисон. Что ж, Джордж, начав сегодня размышлять о судьбах кафедры в Чикаго, я обнаружил, что пришел к чему-то вроде «кадрового детерминизма», то есть к убеждению, что решающую роль играет состав сотрудников кафедры. Когда я в 1950 г. стал студентом кафедры, состав ее преподавателей создавал весьма специфическую атмосферу, которая изменилась только несколько лет спустя. Роберт Платт только-только стал заведующим, Генри Леппард и Эдит Паркер вскоре собирались уходить, Чонси Харрис все глубже пускал на каферде корни, а все остальные преподаватели: Уэсли Калеф, Нортон Гинзбург, Гарольд Майер и Аллен Филбрик — были новичками. Тогда, в 1950 г., создавалось впечатление, что в Чикаго пришла какая-то новая география. И действительно, в жизни кафедры открывался новый, четко очерченный этап, вполне достойный того, чтобы о нем вспомнить. Но это был короткий этап, носивший в основном переходный характер. Я думаю, в это время Роберт Платт пытался создать чикагскую школу географической мысли. Стиль его работы складывался под влиянием двух важнейших условий, позднее утративших свое значение. Через несколько лет этот этап завершился. Первым из них была преемственность. Выпускниками кафедры были Нортон Гинзбург, Гарольд Майер, Аллен Филбрик, Уэсли Калеф и Чонси Харрис, ее кончали и собиравшиеся уходить Генри Леппард и Эдит Паркер, да и сам Платт. Вторым условием было состояние интеллектуальной изоляции, что, возможно, более всего касается именно Платта. И это было чревато большими опасностями. Позднее я узнал, что в то время в университете всерьез обсуждался вопрос о роспуске нашей кафедры. Сейчас я думаю, не было ли это связано с осознанием ее изолированности от других отраслей знания. Так или иначе, но кафедра выжила — с атмосферой, которую к 1955 г. можно было бы точнее всего охарактеризовать как сочетание растерянности и надежды. Руководство Платта способствовало тому, что старые традиции чикагской школы были нацелены на многообещающие направления работы и что на кафедре утвердилась талантливая группа молодых сотрудников, но весь этот потенциал не реализовывался. Большой перелом в истории кафедры, принесший с собой высвобождение творческой энергии и рывок вперед, начался с приходом на нее в 1955 г. Филиппа Вагнера. Он принес с собой поток свежих идей, к которым в 1956 г. прибавились еще и соображения Гилберта Уайта (строго говоря, Уайт получал образование в Чикаго, но за долгие годы отсутствия у него сформировались взгляды, лежащие вне привычного русла не только чикагской кафедры, но и всей американской географии вообще). Спустя еще некоторое время и в большой мере следуя примеру Уайта, на кафедру пришли Брайан Берри и Марвин Майксел. Уайт стал заведующим кафедрой, и ее интеллектуальная изоляция была ликвидирована, начались широкое переосмысление опыта и перегруппировка отдельных течений мысли. Гарольд Майер в недавно опубликованных в «Annals» воспоминаниях о работе в Чикаго написал, что, когда Гилберт Уайт спросил его, каким ему виделось будущее кафедры, он ответил: «Программа кафедры должна быть суммой программ ее сотрудников». Так был положен конец намерению создать единую школу мысли. Под эгидой Уайта было достигнуто джентльменское соглашение, признание фактического существования многих кафедр в рамках одной, сохраняющееся до наших дней. Кроме того, стимулировались широкое обсуждение идей и обмен мнениями, что также имело долговременные последствия. Итак, по моему мнению, в развитии географии в Чикаго в 50-е годы можно наметить два четких этапа. Первый из них пережит мною как студентом, а второй знаком мне по его наследию, по той среде, в которую я вернулся позднее, став сотрудником кафедры. Киш. Существовало мнение, что Средний Запад — это очаг американской географии. Говорили также, что американская география сосредоточена в радиусе 500 миль от Чикаго. (Мои извинения представителю Сиэтла). Итак, продолжим, и сейчас я обращаюсь к нашему коллеге д-ру Носу, который тогда работал в университете Айовы. Дуэйн Нос. Моя работа в университете Айовы началась в 1949 г. в летней школе. Тогда я был школьным учителем, которому порядком надоело красить дома в летние каникулы. К тому времени прошло лишь около трех лет, как в колледже гуманитарных наук возникла кафедра географии. Думаю, что факт молодости кафедры интересен в свете ее дальнейшего опыта как источника многих нововведений. На этой кафедре произошла моя в прямом смысле слова социализация в сообщество географов. Сплачивающим ядром кафедры был Гарольд Маккарти, ее первый заведующий. Ученую степень он получил в университете Айовы, когда, насколько я понимаю, преподавание географии, социологии и экономики велось еще в рамках коммерческого колледжа. Он и несколько его соратников: двое экономистов — Вуди Томсон и Кларк Блум, социолог Гарольд Сэндерс и социопсихолог Манфред Кун — сыграли в развитии коммерческого колледжа роль своего рода младотурков. Когда им удалось преподавание социологии и географии вывести из программы этого колледжа и, создав отдельные кафедры, влить их в колледж гуманитарных наук, они сохранили между собой тесные связи — гораздо более тесные, чем это обычно для междисциплинарных контактов. Придя туда как аспирант, я неожиданно оказался в кругу не только географов, но и экономистов, а также социологов. Мы все были друзьями и много общались, апеллировали к схожим образам и хорошо понимали друг друга. Думаю, это важная особенность, повлиявшая на характер работ в университете Айовы в середине 50-х годов. Другая особенность связана с тем, что примерно в 20 милях к востоку от Айова-Сити находится город Вест-Бранч, где была квакерская община, служившая для ученых, бежавших из Европы, чем-то вроде центра натурализации. Некоторые из этих ученых во время войны оказались в университете Айовы, в том числе Курт Шефер и Густав Бергман. Шефер и Бергман были приятелями. Бергман входил в первоначальный состав венского кружка и был, вероятно, крупнейшим из философов — логических позитивистов в США. Шефер стал работать на кафедре географии, а Бергман -философии, но у него было стремление не отделять себя от тех географов, социологов и экономистов, которые интересовались философскими проблемами общественных наук. Третий элемент, которому кафедра обязана своей спецификой, — сам Маккарти и остальные ее сотрудники. Я уже упомянул Курта Шефера, но, кроме него, весьма примечательны Джордж Хартман и Уолт Вуд, прежде всего благодаря сформированному ими интеллектуальному сообществу. Их кабинеты находились на третьем этаже в западном крыле библиотеки, и каждое утро в 10 часов они вместе отправлялись пить кофе с любым числом желающих присоединиться к ним старшекурсников и аспирантов. Киш. Испытанное опытом времяпрепровождение географов. Нос. Да. Кроме того, на третьем этаже библиотеки размещались и философы, ходившие пить кофе в то же время. С большой теплотой вспоминаю те регулярные полчаса или час общих дискуссий, на которых, видимо, я узнал большую часть того, что знаю. Особенно примечательно, что в контексте этих дискуссий развивалось экспериментирование со статистикой. Одним из наставников Маккарти был специалист по экономической статистике Джордж Дейвис, а одним из друзей — К- Фрэнк Смит. Они были хорошо знакомы со статистическим анализом, располагали временем и возможностями заниматься им, хотя сами работали в этой области не так много. Наиболее важным, однако, было воздействие на это сообщество Бергмана. Да, мы занимались статистическим анализом, регрессионными моделями и другими подобными вещами. Однако в действительности я сказал бы, что мы имели дело с позитивизмом, с таким взглядом на науку, когда занятия статистикой позволяют воплотить эту философию в жизнь. В состав удивительной закваски нашей деятельности входили не только география, но и психология, философия, социология, экономика, объединенные философской общностью. Вот в этой-то среде рождались и реализовывались многие новаторские начинания из тех, что дала айовская география. Киш. Одной из тем нашей предыдущей дискуссии было расширение преподавания географии в 50-е годы. В числе кафедр, где оно было весьма явным, — миннесотская. Поэтому сейчас я обращаюсь к Фреду Лакер-ману. Фред Лакерман. Да, расширение, но еще более важно, что это был переходный период, и все мы его так и воспринимали. Думаю, что я ощущал это не менее других, так как поступил на кафедру университета Миннесоты в сентябре 1940 г., затем участвовал в войне, а вернувшись в 1946 г., застал кафедру полностью обновленной. Дэвис собирался уходить на пенсию, Брауну оставалось всего два года жизни, Хартшорн перешел на кафедру в Мадисоне. В 1946 г. прямиком из Американского географического общества2 от своей работы над атласом Арктики к нам пришел Уивер, в 1948 г. — Броук, еще через год — Борчерт. Так что в 40-х годах произошла полная смена состава. Вероятно, важнейшей переменой на кафедре был пышный расцвет преподавания географии, что видно по росту числа преподавателей и студентов. Если я правильно припоминаю, число посещающих вводные географические курсы ежегодно возрастало почти на 20%. Нам, сравнительно немногочисленным аспирантам, внезапно пришлось работать с этой постоянно растущей группой студентов. Затем мы стали сотрудниками кафедры, но нам не говорили, что мы располагаем свободой выбора: мы преподавали то, чего от нас требовали. Вспоминаю ряд перемен. Старая кафедра, где Работали Хартшорн, Браун и Дэвис, была сильна исследовательской традицией. Говорили, что в полдень Дэвис запирал дверь кафедры, не впуская туда студентов, а сотрудникам предлагал заниматься их исследованиями. Помню, что, когда Дэвис уходил на пенсию, он готовил второе издание своей книги «Земля и человек» и занимал заднюю комнатку, размещавшуюся за единственным помещением для занятий, вполне принадлежавшим кафедре, — картографической лабораторией. Он имел обыкновение поучать нас, аспирантов: «Не женитесь, пока не заработаете свою докторскую степень» [Ph.D — Перев.]. Как вы знаете, это был старый янки из Мичигана. Перемены привнес также Уивер. Хотя он был и молод и до того работал в Мадисоне, первоначально был выпускником Беркли. Броук, который все 30-е годы проработал в университете Беркли, на один год после войны возвратился в Утрехт, а затем появился на кафедре в качестве нового заведующего. В то время это была фактически кафедра двух человек. Затем пришел Борчерт, этакий стопроцентный американский парень из Висконсина. Мне это особенно запомнилось потому, что стиль его разительно отличался как от старой кафедральной традиции, так и от берклийской, принесенной Уивером и Броуком. Впервые я услышал его, когда он делал обзор своей диссертации по треугольнику прерий — это была новая физическая география. Первое из того, что меня особенно поразило в словах Джона, — это то, как он был счастлив вырваться из Висконсина и более не заниматься работой «в духе Финча и Треварты». Он занялся географией ресурсов. Другие перемены пришли с осознанием того, что происходит с географией в масштабе всей страны. Это был период колоссального роста интереса к зарубежному миру, резко расширялась программа исследования зарубежных стран. Мы [США. — Перев.] приняли участие в «полицейской акции» в Корее — так ее'тогда называли; был мощный приток на кафедру военнослужащих и людей, ранее отложивших свое образование, и в результате всего этого — всплеск интеллектуальной деятельности. И кроме того, страна сильно изменялась под воздействием множества новых технологий. Так следует заметить, что в описываемый период Города-Близнецы выплеснулись за свои административные границы, и началось их расползание — род проблем, какие занимали Борчерта.-И мы в значительной степени углубились в прикладную географию: изучение сети государственных дорог, демографии, технологических перемен на американском Среднем Западе, Кукурузного пояса и т. д. Ну и затем, конечно, наибольшее влияние на нас оказала новая волна идей, исходившая из университетов штата Вашингтон, Северо-Западного [город Эванстон. — Перев.] и Айовы, о чем только что рассказал Дуэйн. Эта волна захлестнула нас в конце 50-х годов. К ней отнеслись весьма критично. Мы воспитывались на экономической, исторической и политической географии 20—30-х годов в духе Хартшорна и Брауна. Поверх этого наложилась берклийская традиция, культурная и историческая, сплавленная нами с брауновской; и вот пришла эта новая количественная, теоретическая школа, направленная на создание моделей. Это все было чрезвычайно увлекательным. Прежде всего наше ощущение, что все меняется, и знание, что мы — часть этих перемен и можем делать то, что хочется. Полагаю, это — наилучшее из моих воспоминаний: чувство нашей причастности к происходящему и ответственности за него. Киш. Мы только что сказали, что очаг зарождения географии — Средний Запад, но было бы справедливо заметить, что важные события происходили в то время и на Тихоокеанском побережье. К счастью, среди нас есть свидетель того, что происходило на Северо-Западе, — д-р Моррилл. Ричард Моррилл. Мы не погрешим против истины, утверждая, что до 50-х годов университет штата Вашингтон не имел общенациональной репутации. Затем, в конце 50-х, он неожиданно приобрел значительный вес. Истоки влияний, изменивших его лицо, находились в среднезападном «очаге» географии и распространились оттуда через университеты Чикаго и Северо-Западный, а не в южную Калифорнию (наш исконный соперник), которая и сегодня кажется на многие тысячи миль дальше от нас, чем Чикаго и Северо-Западный университет. Интересно, что никто из первой группы аспирантов, занявшихся количественными методами, не имел такого намерения, отправляясь в штат Вашингтон. У всех у нас за плечами была довольно традиционная подготовка, у меня, например, занятия физической географией в Дартмуте. Так что наше «обращение» состоялось уже после прибытия туда благодаря определенному сочетанию людей и обстоятельств. Киш. На пути в Сиэтл? Моррилл. Нет, уже в Сиэтле. Я думаю, наиболее существенное воздействие на нас, по крайней мере поначалу, оказал глава кафедры Дональд Хадсон, прибывший из Северо-Западного университета. Помимо прочего, он призывал нас не принимать на веру традиции Среднего Запада и поощрял к тому, чтобы мы подвергали сомнениям даже Хартшорна. Он разжигал в нас беспокойство по поводу сравнительно низкой оценки статуса географии, до него это даже не приходило нам в голову. Он также поощрял нас, говоря, что география способна быть практически важной и влиятельной наукой. Но я думаю, наиболее важным из сделанного им было то, что в штат Вашингтон приехали работать Гаррисон в 1950 г. и Ульман в 1951. Эд Ульман также оказывал на нас сильное воздействие. Конечно, он никогда ни на йоту не разбирался в статистике и не стремился к этому, но именно Ульман фонтанировал идеями, для проверки которых мы прибегали к статистическим методам. Именно Ульман ввел концепцию географии как пространственной науки, познакомил нас с Шефером, с моделями и теориями и подвел к критическому разбору географических традиций Среднего Запада. Однако наибольшее влияние, по крайней мере на меня, да, возможно, и на большинство из нас, оказал Билл Гаррисон. Это был харизматический лидер*, пророк, и должен признаться, что по отношению к нему мы стали едва ли не апостолами. Его призыв был почти мессианским: нам надлежало разрушить цитадели традиций Среднего Запада, а затем разойтись, с тем чтобы обращать в истинную веру язычников. Киш. Сейчас, спустя более 25 лет, интересно поразмышлять над тем, что со времен Вильяма Морриса Дэвиса сильнейшее воздействие на американскую географию (такое, что принесло ей влиятельность во всем мире) оказал именно призыв к переменам, исходивший из университета штата Вашингтон. Что касается моего опыта, то, если быть кратким, университет Мичигана в те десять лет претерпел, по-видимому, меньше изменений, чем любое из четырех учебных заведений, о которых мы здесь упоминали. Это объяснялось отчасти тем, что, хотя количество студентов и росло, естественный процесс смены кадров происходил медленно. Как сказал Фред Лакерман, мы испытали огромный приток людей, полных энтузиазма в приобретении знаний, стремящихся получить ученую степень, сожалеющих об утерянных ими годах, и все это прямым образом сказалось на качественном уровне контингента аспирантов. Однако преподавательский состав, по существу, не менялся до тех пор, когда в 1959 г. сюда прибыл первый апостол из Сиэтла — Джон Найстьюн. Это, кстати, поднимает вопрос о направлениях связей при распространении новых веяний по стране. В свете замечания Дика Моррилла о том, что университеты Чикаго и Северо-Западный находились по отношению к Сиэтлу гораздо ближе, чем берклийский и лос-анджелес -ский, интересно, как Вы сегодня в ретроспективе оцениваете роль подобных связей и влияний — через печатное слово (исключая специальные журналы), распространение человеческого интереса к той или иной личности, через споры? Я думаю сейчас, например, о спорах вокруг фигуры Шефера и их воздействии на общую атмосферу в американской географии 50-х годов. Моррилл. Мы. там казались самим себе весьма изолированными: трудно было попадать на конференции и было маловероятно, что нас станут с готовностью печатать. Так что, я думаю, одним из важных каналов взаимосвязей для нас стало появление в январе 1958 г. серии «Материалов для обсуждения» ("Discussion Papers"). Она имела взрывной эффект и стала распространяться как подпольное издание, особенно в университете Айовы, достигла она и «инакомыслящих» в университетах Висконсина, Миннесоты и в других местах. Лакерман. Я думаю, Джордж, что для нас главным каналом были научные обмены, приезд визитеров. Мы развивались столь стремительно, что одно из центральных мест в штате кафедры было всегда свободным для гостей. В 1950 г. в связи с церемонией открытия нашего нового здания приезжал Зауэр. У нас побывали Вайбель, Пфейфер, Вильям-Улссон, а также американские географы, и если добавить к этому приток новых аспирантов, то у нас наблюдалась изрядная текучесть. Так что, может быть, мы переоцениваем исторический миф об изоляционизме Среднего Запада. Мы, действительно, выбирались за собственные стены, и в этом отношении решающее значение имели конференции в Уэстлейке. Мы заполняли Целый автобус и укатывали туда... и обмен идеями с Другими аспирантами был не менее важен, чем чтение журналов и литературы. Киш. Добавьте к этому еще посещение ежегодных конференций и сессий Ассоциации американских географов (ААГ), их официальных заседаний и представляющихся в ретроспективе гораздо более важными неформальных продолжений. Лакерман. Деятельности ААГ в 40-е годы только по-настоящему и развернулась. Киш. Если хорошенько разобраться, то в создании одного из ключевых компонентов этой меняющейся атмосферы 50-х годов заслуга полностью принадлежит нашей профессиональной организации, которая после продолжительного сорокалетнего периода в 1948 г. внезапно подверглась глубокой перемене3. Оглянитесь на ту последнюю встречу «старой» ассоциации в Висконсине в 1948 г. После нее все изменилось. И речь не просто о количестве участников, дело в атмосфере большей непринужденности, в том, что после той встречи никто не оттеснялся от участия в работе, как это бывало раньше. Прежде встречи ассоциации иногда напоминали международные конференции, где за столами сидели главы делегаций, затем — ряды делегатов, и где-то в самом конце зала оказывались те, кто мог по-настоящему ответить на вопросы при условии, если им предоставят слово. Старшины профессионального цеха разглагольствовали, все прочие практически не участвовали в дискуссии. Мне кажется, после 1948 г. все изменилось или, можно сказать, начиная со встречи 1950 г., и уже одно это было для меня очень важным ингредиентом новой атмосферы. Лакерман. Вспомним еще, что тогда выходили только два или три профессиональных журнала. Было очень легко за всем следить, и вы были в курсе происходящего во всех сферах географии. Географы не выпускали в свет гигантских монографий по аналогии с интересущей меня областью истории. Видит бог, невозможно было разобраться, что происходит в этой области, а в географии вы могли ухватить все и сделать это без посторонней помощи. Нос. Сеть взаимосвязей носила очень личностный характер, в значительной мере это было устное общение, на встречах бывало не так много людей. Обо всех них вы слышали и читали, но, кроме того, знали и анекдоты о них, что делало отношение к людям гораздо более интимным. Я вспоминаю эти встречи в Уэстлейке или региональные встречи с чрезвычайной теплотой, потому что та паранойя по поводу статистических методов и тому подобного, что обуревала нас, в значительной мере выдохлась за разговорами в аспирантской гостиной университета Висконсина. Паттисон. Может быть, пришло время обсудить в более обшей форме отношения между университетскими кафедрами, с одной стороны, и общенациональными собраниями ААГ и региональными научными совещаниями географов — с другой. Под эгидой семинаров в Уэстлейке и самой ААГ происходил обмен рождавшимися на кафедрах новыми идеями. Мне кажется, что ААГ более настойчиво, чем прежде, стала выполнять функции нашего общего представителя: будь то в установлении «планки» научного уровня — особенно через "Annals", или в общем поощрении обмена идеями, или в координации работы отдельных исследователей и групп. Однако ответственность за конечный научный продукт и интеллектуальное творчество по-прежнему лежала на кафедрах, меняющих свой профиль. Киш. Давайте ненадолго вернемся к теме, чуть раньше поднятой Фредом Лакерманом, — изменению состояния американской географии 40 — 50-х годов как производному от нашей истории. Тогда наблюдался всплеск интереса к изучению остального мира: Японии, России, Юго-Восточной Азии. Вы ранее упомянули о широком научном обмене и регулярных встречах с коллегами из других областей науки. В этом отношении университету Мичигана не везло так же, как и университету Айовы. Наши внутренние связи в основном базировались на осуществлении проектов исследования городов — Детройта и Флинта. Это позволило социологам, психологам, языковедам, литературоведам, политологам и историкам обнаружить для себя-существование такой науки, как география. А сотрудники и аспиранты кафедры «залезали» в смежные области знаний и иногда писали докторские диссертации — разумеется, под руководством географов, но с привлечением в гораздо большей степени, чем прежде, материалов из других дисциплин. Паттисон. Джордж, не могли бы мы спросить Дика Моррилла о значении программ изучения зарубежных территорий как удобного повода для междисциплинарных контактов? В начале 50-х годов Эд Ульман писал, что представители других дисциплин, изучающие зарубежные страны, смогли, к его удовлетворению, определить сущность его вклада в работу в качестве географа. Моррилл. Мы были весьма тесно связаны с несколькими кафедрами, особенно по программам изучения Китая, Японии и СССР. Собственно, я полагаю, что за последние 30 лет почти половина наших аспирантов избрали эту специализацию. Еще одним важным каналом контактов, особенно для аспирантов Гаррисона, были связи с гражданским строительством, потому что это был наш первый опыт участия в крупномасштабных исследовательских проектах. Большинство из нас были вовлечены в изучение последствий строительства автострад, и это продолжало оказывать на нас влияние еще длительное время. Лакерман. Я думаю, это очень важно. Проект Уивера по исследованию сочетаний сельскохозяйственных культур на Среднем Западе обладал неисчерпаемым потенциалом для приобщения аспирантов к совместной работе. Вы не уединялись для написания своей диссертации, а непосредственно трудились со всеми, внося свою лепту в общее дело. Моррилл. Это, очевидно, было переходом от индивидуальных исследований к групповому участию в работе над проектами. Лакерман. И в результате появились новые рабочие места. Думается, было время, где-то в конце 50-х годов, когда половину планировщиков в Городах-Близнецах составляли географы. Киш. Оглядываясь назад, следует заметить, что разительное различие между довоенным и послевоенным периодами состоит в том, что, по словам Дика Моррилла, раньше работа над диссертацией была делом одиночки. Вы уезжали и выполняли полевое исследование, встречались со своим научным руководителем, от случая к случаю контактировали с представителями других дисциплин, и всем хронически не хватало денег. Теперь многое переменилось: резко возросла материальная поддержка работ, и к тому же географы стали находить новые внешние источники финансирования исследований, да подчас и сами получали предложения; этого до 50-х годов, безусловно, не было. Если сейчас, в ретроспективе, проследить воздействие этих взглядов на наши ценности, отношение к работе, ее интенсивность, то это представляется мне палкой о двух концах. Конечно, отложить работу над своей диссертацией было нелегко, но, с другой стороны, эти проекты давали возможности, о которых прежде можно было только мечтать. Моррилл. Мы многим обязаны Управлению военно-морских исследований, которое не только выступало спонсором наших проектов, но и финансировало симпозиумы, на которых впервые могли собраться географы со всей страны. Лакерман. Какое отношение военно-морское ведомство имело к Среднему Западу? Моррилл. Хороший вопрос. Оно занималось тем, что нас поддерживало. Кииг. Между прочим, для характеристики 50-х годов можно употребить еще одно ключевое понятие — мобильность географов-профессионалов. Это была мобильность в масштабе планеты. Посредством программ наподобие финансируемых Управлением военно-морских исследований географы внезапно получили возможность работать над диссертациями в отдаленных уголках Земли. Но я думаю, о мобильности можно судить и по числу людей, посещавших национальные и региональные собрания нашей ассоциации. Все мы были заинтересованы в общем деле, увлечены им, все время происходили какие-то события, и, хотя я согласен, что объем наших публикаций был еще невелик, мы стремились знать, что делают другие исследователи, и могли позволить себе разъезжать по стране, о чем раньше только мечтали. Лакерман. Я хотел бы упомянуть еще кое о чем. Обычно, говоря о развитии науки, мы останавливаемся на именах отдельных крупных ученых. Но мне кажется, что, будучи аспирантами, мы обогащали друг друга ничуть не менее, чем многие видные преподаватели кафедр. Вероятно, это происходило потому, что нас стало значительно больше. И еще один момент, затрагивающий научную среду: наше сообщество на Среднем Западе было чрезвычайно мобильным, и, кроме того, мы встречались на национальных совещаниях. Это более, чем что-либо другое, создавало ощущение причастности к сообществу людей твоего возраста со сходной биографией, и ты переставал чувствовать себя всего лишь учеником, чьим-то последователем. Паттисон. Позвольте мне остановиться еще на одном аспекте мобильности ученых. В рассматриваемое десятилетие радикально изменился характер мобильности на кафедре в Чикаго. Традиционно мы были кафедрой-доно-Ром, поставщиком кадров, откуда вышли многие преподаватели США, а стали значительным их реципиентом. Я имею в виду прежде всего Марвина Майксела, Брайана Берри и Фила Вагнера. Столкновение несхожих понятийных систем привело к некоторому нарушению равновесия на кафедре. Во введении к своей книге «Использование человеком Земли» Фил Вагнер пишет: «Вдохновившим меня импульсом и значительным багажом профессиональных знаний я обязан Карлу Зауэру и его коллегам из университета Беркли, под чьим руководством я занимался в аспирантуре. Позднее, в Чикаго, я столкнулся с новым, неожиданным для меня типом географии, что подтолкнуло к попытке примирить его с той традицией, которой я придерживался». Таким образом, он сохранил свои убеждения, но, тем не менее, после этого столкновения традиций уже не мог оставаться прежним; вследствие этого его творческий потенциал возрос. Киш. Мобильность имеет еще одну сторону. По мнению европейских ученых, американские университеты пребывают в гораздо более активном постоянном движении, чем европейские, где часто на должность назначают пожизненно. Я думаю, что в 50-е годы большинство работающих на кафедрах географов получили академическую подготовку в университетах Чикаго либо Мичигана. Однако уже начиная с 60-х годов (и в гораздо большей степени сейчас) преподаватели, научные сотрудники и аспиранты стали набираться из гораздо более широкого круга учебных заведений. Полагаю, что отчасти это объясняется расширением финансовых возможностей университетов, отчасти ростом числа студентов. У нас этот рост не был столь выдающимся по сравнению с другими дисциплинами, где для чтения вводных курсов, например по психологии, приходилось нанимать крупнейший зал в городе, аудиторию на 4500 мест! Тем не менее 50-е годы были периодом бурного развития, роста бюджетов и возможностей работы для выпускников; этот процесс затронул практически всех, так что мы думали, что ему не будет конца. Сейчас, оглядываясь назад, мы знаем, что этого не произошло, но тогда казалось, что мы уже не сможем остановиться в своем движении вперед. Моррилл. Мы не только смогли увеличить число сотрудников, но и, как сказал Фред, имели удовольствие принять целую серию визитеров. Со стороны может показаться, что все мы в университете штата Вашингтон зациклились на количественных методах, в действительности же по их поводу велись серьезные внутренние дебаты, и даже в годы наибольшего ухода в крайности количественного подхода мы принимали таких посетителей, как Ричард Хартшорн, Престон Джеймс и Ян Броук. И я полагаю, что личностью, оказавшей наибольшее влияние, по крайней мере на меня, стал Турстен Хегерстранд, который в 1959 г. приезжал к нам из Швеции. Конечно, влияние его визита многие годы сказывалось на многих из нас. Лакерман. Географическое сообщество тех лет, Джордж, было также и весьма открытым. Насколько я помню, моя первая публикация была в сообществе с Уивером. Выходили совместные публикации Носа с Маккарти, Моррилла с Гаррисоном. Возможно, сотрудничество подобного рода может вызвать у кого-нибуть неодобрение как попытка использования труда аспирантов, в действительности же оно очень помогало нам. Не было недостатка в возможностях для опубликования этих работ — на такого рода вещи предъявляли достаточный спрос сборники материалов для дискуссий, научных записок и т. п. Так что благодарите господа за существование ксерокса. Киш. Но были еще и семинары для сотрудников, где каждый мог выступить на равных, — обмен идеями на этих семинарах протекал весьма бурно, и их опыт давал невероятно много для ума. Это был один из самых увлекательных периодов в моей жизни. Лакерман. Я думаю, это то, что Анна Баттимер называет «общественным конструированием» [коллективным творчеством. — Перев.]. Киш. Да, думаю, они подпадают под это определение. Мы начали разговор с того, что констатировали расширение штатов географов и числа студентов в университетах, изменение основного направления концентрации усилий в области географии по сравнению, скажем, с 30-ми годами и появление совершенно новых ее аспектов, точек зрения, внедрение новых методов. Паттисон. Мне кажется, что все это было ново для «коренного» преподавательского состава чикагской кафедры начала 50-х годов; по существу, они ждали таких методов, с помощью которых можно было бы осуществить прорыв по направлениям существовавших тогда планов и линий исследования. Например, Аллен Филбрик с оптимизмом и даже увлеченностью говорил о процедурах принятия решений, но это не выливалось в какую-либо конкретную методику. Подобным же образом Роберт Платт обобщил Фундаментальные и тщательные наблюдения о дифференциации районов и организации систем расселения, но, я думаю, он достиг предела своих возможностей в приложении к практическим исследовательским целям. Только с появлением на кафедре Гилберта Уайта мы получили теорию принятия решений, что позволило кафедре продуктивно работать в общем направлении, заданном Филбри-ком. Что касается направления, заданного Робертом Платтом, то вплоть до прихода к нам из группы Гаррисона Брайана Берри возможности сделать в соответствии с ним что-либо теоретически значимое своими силами практически не было. Киш. Мы говорили о разных совещаниях и конференциях, возможностях собрать вместе работающих в нашей области. Все мы знаем о знаменитых полевых конференциях географов Среднего Запада, проводившихся университетом Чикаго в 30-е годы, которые в свое время были одним из источников творческих импульсов. В 50-е годы в течение некоторого времени предпринимались попытки собирать вместе людей, работающих в одной подотрасли географии. Мы, заинтересованные количественными методами географы университетов штата Мичиган и в Уэйне, проводили такие семинары в конце 50-х — начале 60-х годов. Также с конца 40-хдо конца 50-х годов мыс успехом собирали специалистов по картам. Одни были картографами, другие интересовались графопостроением — тогда я впервые услышал о компьютерном графопострое-нии, — некоторые, подобно мне, интересовались историей создания карт. Мы обычно встречались в Чикаго, один или два раза в Анн-Арборе, и эти встречи были микрокосмом всех заинтересованных в данном направлении. Сейчас, конечно, все проводится в национальном масштабе, но дробность специализаций стала чересчур велика, чтобы можно было причислить себя к одной из них. Прежде мы собирались в одном из кампусов нашего региона, которые располагались недалеко друг от друга. Итогом этих встреч стал ряд публикаций, несколько докладов и несколько хороших неформальных дискуссий, которые в конечном счете останутся единственным, что мы все будем помнить. Паттисон. Это то, что сегодня в другой дискуссии я назвал «невидимым колледжем». Интересно, не существовало ли примерно в то же время несколько «невидимых колледжей», чрезвычайно интенсивно развивавшихся на региональной основе? Лакерман. Для нас, Матэра, Солсбери и меня, таковыми были контакты по линии национальной системы военной подготовки NDEA4, полевая работа в Озарке и на Западе. Я думаю, что все мы в разных формах, пусть объединяющих меньше людей, участвовали в чем-то подобном. Это были не сборы в поле всех представителей нашей профессии, как в 30-е годы. Однако кажется, мы все испытали это, прошли подобную школу в каждом случае разными конкретными путями. Киш. Сложилось ли у Вас в 50-е годы впечатление, что география обретает более твердую почву под ногами, становится более важной и популярной, начинает занимать большее место в системе общего образования в стране? Лакерман. Да. В Миннесоте ее относили скорее к сфере общеобразовательной, чем гуманитарной, ну да так оно и было. Расширилось число студентов, слушавших курсы географии, доля остающихся в аспирантуре была весьма высокой, но это все еще было небольшое количество людей. Мне кажется, что от послевоенного изучения зарубежных территорий мы растеклись в направлениях междисциплинарных и стыковых между дисциплинами, а позднее в направлении планирования и гражданского строительства. Думаю, что наши отношения с другими дисциплинами разительно отличались от того, что, как я слышал, было в 30-х, 20-х и 10-х годах. Полагаю, что география повлияла на смежные дисциплины. Это не менее важно, чем те влияния, которые испытала она сама. Киш. Произошли также определенные изменения в программах образования. Ты, конечно, можешь поправить меня, Билл, но мне кажется, что прирост числа студентов, посещающих географические курсы, в то время происходил именно на тех кафедрах колледжей гуманитарных наук, где вводились обязательные базовые минимумы общих курсов, в которые включалась география, либо в составе минимума гуманитарных наук, либо естественных или даже в равной степени и тут и там. Возможно, большинство студентов предпочитало слушать географию, чем, скажем, физику, а мы тем самым приобрели «клиентуру», с которой можно было работать и влиять на нее. Лакерман. Думаю, представители других дисциплин недоумевали, откуда мы вообще взялись. Киш. Это и мне интересно. А сейчас, господа, вспомним, что тема нашей беседы — изменяющаяся среда географической науки в более широких, общеуниверситетских рамках. Интересный момент, которого мы пока не коснулись, — это то, что многие занятые географией, были так или иначе связаны с оборонной деятельностью, и не только во время войн. Возможно, после второй мировой войны и войны в Корее наметилась тенденция к признанию географии в правительственных и планирующих кругах. Я сам, правда, до конца не уверен, но это, безусловно, часть общего контекста ее развития. Не думаете ли Вы, что это расширило число рабочих мест, открытых для географов? Я не берусь утверждать, что это принесло ей и большую влиятельность. Лакерман. Да, я думаю, верно и то, и другое. Киш. Например, сфера городского планирования испытала невероятный взрыв потребностей в новых кадрах, а людей, способных занять эти места, было сравнительно мало. Казалось, это одна из наиболее обширных сфер занятости, куда ушли работать многие специалисты по урбанистике. Лакерман. Я не знаю, что представляла собой полевая работа в 20-х и 30-х годах, но думаю, что именно развитие методов исследования в 50-е годы составляет основу того, что мы делаем сегодня в изучении окружающей среды, загрязнения, их восприятия. Думаю, что именно тогда мы достигли «совершеннолетия». Киш. Мне кажется, если б у нас было время оглядеться вокруг, мы бы увидели, что сегодняшняя география, по существу, преемница традиций 50-х годов. Арсенал исследовательских методов, таких, как дистанционный мониторинг, — это прямое порождение как количественного подхода, так и более широкого возрождения в области создания карт и новых способов получения данных в американской географии, которого мы не касались. Если сравнить карты наших предшественников и карты 50 — 60-х годов, то можно, как мне кажется, обнаружить весьма существенные качественные различия. В некотором роде это характеризует все то десятилетие. Поскольку мы полностью сконцентрировали свое внимание на одном десятилетии, мне кажется правомочным спросить: хорошо, а как сейчас мы смотрим на два последующих десятилетия, ведь мы живем уже почти в конце третьего? Как мы расцениваем события 60-х годов? Продолжались ли те же тенденции и перемены, испытали ли мы рывок в каком-то новом направлении или по-прежнему следовали курсом, проложенным в 50-е годы — единственный значительный период перемен? Думаете ли Вы, что мы по-прежнему придерживаемся того же -направления? Лакерман. Да, но на многих фронтах. Я не считаю, что это была «количественная революция», но происходившее действительно носило количественный характер, и других названий для него не было придумано. Теперь мы движемся по пяти различным направлениям. Мне кажется, что сегодня все обстоит гораздо сложнее, но суть развития географии осталась такой же. Паттисон. Возможно, пришло время вспомнить девиз нашей встречи, названный в те годы «Среда творческой деятельности». Думается, что пример всех наших кафедр в 50-е годы либо в последующие десятилетия показывает, что для реализации творческой активности должны существовать определенные условия. Одно из них — это наличие у студентов сильного научного руководства, но при этом и права не следовать вслепую общепринятым в данный момент представлениям. Второе — это возможность общаться с представителями более чем одной концептуальной системы, возможность их сравнивать и противопоставлять. И третье — это доступность для восприятия лучших современных исследовательских методов. Лакерман. Я рад, что дожил до 70-х годов, Джордж. Киш. Закончим на этой высокой ноте. Благодарю вас, господа.

Последнее обновление ( Saturday, 18 April 2009 )

 

< Пред.		След. >