География

Интерлюдия вторая.

Thursday, 09 April 2009

Итак, мы уже услышали довольно много интересного от англичан, американцев и скандинавов. Однако для многих из них богатейшим источником идей на протяжении первой половины нынешнего столетия оставалась Франция. Вильям Мид выражает не только собственное мнение, когда говорит, что французский язык должен быть естественным языком географии. Множество общественных, идеологических и лингвистических барьеров затрудняло культурный обмен между «латиноязычной» Европой и англо-скандинавскими странами; наша попытка диалога также столкнулась с рядом таких трудностей. Тем не менее благодаря усилиям Клода Батайона (глава 9) и Жаклин Божё-Гарнье (глава 10) мы смогли предложить вашему вниманию хотя бы краткий обзор теории и практики французской географической школы. Соединив отрывки из интервью с отдельными авторами, Клод Батайон составил воображаемую дискуссию за «круглым столом» между очевидцами развития университетской географии в 30—40-х годах: Пьером Биро (университет Париж IV), Жаном Дрешем (университет Париж VII), Анри Энжаль-бером (университет Бордо III), Пьером Жоржем (университет Париж I), Андре Менье (университет Ренн), Пьером Монбейгом (Национальный центр научных исследований Парижского университета) и Луи Папи (университет Бордо). Сокращенный перевод этой дискуссии приведен в главе 9. Батайон добавил к ней свои комментарии по поводу этого периода и его последствий; здесь достаточно ограничиться краткой интерпретацией. Меня часто интересовало, в чем состоит притягательная сила социально-экономической географии. Ее обаяние, несомненно, находило отклик в странах «латинской» цивилизации; но в англоязычных и прочих странах она удостаивалась почтения и достойной оценки. Для меня в ней, как в Финляндии для Мида, заключалась привлекательность, которой я никогда не пыталась найти разумного объяснения. «Пытаясь понять, — вспоминает Мид слова К- Леви-Стросса, — мы разрушаем объект нашей привязанности». Работы Видаля де ла Блаша, Сиона, Сорре и других были для меня глотком свежего воздуха в зачастую душной атмосфере региональных наук, которыми мы занимались в Вашингтонском университете в 60-е годы. «География — созерцание жизни», — любил говорить Сорре. Он часто ссылался на мысль Видаля о том, что вечер, проведенный в обществе жителей на деревенской площади, дает больше, чем тома статистических данных. Слова этих ученых относятся и к обстановке в Ирландии, где прошли мои детские годы. Я легко улавливаю созвучие их понятий своим собственным; их искусство поэтического описания и восприимчивости по отношению к условиям жизни людей еще раз подтверждает мнение о том, что география может стать жизненным призванием (Buttimer, 1971). Не будучи достаточно искушенной в нюансах структуралистского, материалистического или идеалистического взглядов на историю, я не занималась тщательным разбором организационной структуры французской географической школы. Благодаря работам Винсента Бердоле и других авторов теперь можно лучше оценить ряд социальных и политических особенностей той научной атмосферы, в которой развивалась эта школа (Claval, 1972; Clark, 1973; Berdoulay, 1974; Broc, 1974). Ведь организационные структуры, помимо всего прочего, играют весьма важную роль в определении направлений исследований, в выборе предметов для преподавания и тем диссертаций в любой научной области. Авторитет географии в Парижском университете (Сорбонне) был, по мнению Бердоле, во многом обязан блестящим дипломатическим способностям Видаля де ла Блаша, подтвердившего значение идеологической и научной основ общественной жизни для обновления морального духа нации после унизительного столкновения с бисмарковской Пруссией и развившего широкую панораму заморских территорий. В его платформу входило стремление прочно связать географию с геологией и историей, и каждый студент был обязан преодолеть два этих порога в образовании, прежде чем стать специалистом в своей области (McDo- nald, 1964). Изящество и значимость французских диссертационных работ, региональных и систематических, можно оценить по достоинству при учете специфики предшествовавшего образования. Кардинальным принципом было единство, и Видаль де ла Блаш создал для него как теоретическую основу, так и определенные структурные гарантии. В теоретическом отношении единство географии как науки должно отражать идею единства ее земного объекта. При таком широком взгляде могут намечаться разные программы исследований: оценка индивидуальности отдельных стран или регионов, а также поиск общности, принципов и даже причин формирования существующего облика земной поверхности (Vidal de la Blache, 1913, 1922). В естественнонаучных исследованиях намечается в основном поиск общих, типичных закономерностей, тогда как в истории неизбежно возникает элемент случайности, непредсказуемости, свойственный человеческой деятельности, оценкам и событиям. География человека нуждается в обоих путях для того, чтобы иметь возможность объяснять культурные ландшафты для поиска общих принципов и для понимания соотношений между такими понятиями, как «регион» и «граница» (Vidal de la Blache, 1904, 1911). Было довольно нелепо отстаивать географический детерминизм или оспаривать его: в лучшем случае можно говорить о вероятности событий, потому что каждая культура по-своему представляет окружающую среду через фильтры собственного опыта, системы ценностей и традиций (Vidal de la Blache, 1903a, 1922). Что касается научных учреждений, то единство может контролироваться посредством централизованного и иерархического механизма, с помощью которого Сорбонна следит за кандидатами и назначает профессоров в пределах всей системы учреждений Франции. Но уже второе поколение последователей Видаля не видело большой потребности следовать этим непререкаемым принципам. Вместо этого они направили свою энергию на воплощение их в преподавании и исследованиях. Вплоть до второй мировой войны большинство выпускников обладали двойной квалификацией в области географии и истории, и многие с головой окунулись в жизнь и природу тех районов, о которых писали. В конце 30-х — начале 40-х годов география, однако, заявила о своей автономии по отношению к истории. Дискуссия за «круглым столом» (глава 9) наглядно иллюстрирует некоторые неопределенные моменты изменений в системе научных учреждений и ставит вопрос о действенности любой догматической концепции теории и практики нашей науки, будь то «интернализм» или «экстернализм». Соответствует ли образ мышления новым структурам? Способствует или мешает организационная автономия географии контактам с другими науками? Существовали ли значительные персональные или региональные различия, проявившиеся при осуществлении этой реформы? Эти организационные проблемы — всего лишь один из аспектов среды научного творчества. Действительность жизни и природы, превратности политических событий в своей стране и за рубежом, равно как и представления о ценностях, определяемые культурой, и дух времени накладывают на образ мыслей свой отпечаток. Затянувшиеся дебаты о «научном» характере региональных монографий, например, лишь в незначительной степени могли замаскировать глубокие идейные разногласия между их участниками (Berdoulay, 1974). Открыто обсуждались вопросы методологии: соотношение общего и единичного (Simiand, 1906—1909; Febvre, 1922; Brunhes, 1913), позитивистского и идеалистического подходов (Durkheim, 1897—1898, 1898—1899; Vidal de la Blache, 1898; Berr, 1911), морфологического и экологического подходов к изучению среды (Claval, 1964). Изучение теории и практики французской школы, сосредоточенное на вопросах структуры, идеологии или путей познания, может, конечно, отчасти разрешить эти проблемы. Но дело в том, что при этом особенности взгляда исследователя оказываются столь же значимыми, как и черты анализируемых текстов. При этом не удается до конца разобраться в том, почему французский язык представляется столь «естественным» языком географии и почему никто никогда не спрашивал: «Что же, собственно, французского во французской географии?» (L'Information Geographique, 1957; Journaux et al., 1966). Проблемы языка открывают целую сферу интереса к символам и методам символической трансформации реальной действительности при воплощении ландшафта и жизни в трудах по географии человека (de Dainville, 1941, 1964; Langer, 1957). Не кажется ли вам, что французский язык выделяется как раз богатством и разнообразием ключевых метафор (Schlanger, 1971; Ricoeur, 1975; Berdoulay, 1980)? При этом у органических аналогий есть и сторонники, и противники. По мнению Видаля, «организм» может быть вполне подходящим аналогом для описания природных областей, ландшафтов и растительных сообществ, и он сам живописал «индивидуальность» Франции, находясь под сильным влиянием Мишле (Michelet, 1833; Vidal de la Blache, 1903b). Использование же представления об организме для описания искусственных образований вроде государств, как делал Ратцель, было совершенно неприемлемо (Ratzel, 1898—1899; Vidal, 1898). Целью этой аналогии было развитие наглядных представлений при выработке целостного взгляда и понимание процессов, связывающих части в единое целое, особенно в рамках «крупной цивилизации». Поэтому такое представление открывает возможность комплексного подхода, в рамках которого могут формироваться разные пути исследования, и имеет определенное педагогическое значение в смысле развития чувства патриотизма. В то же время последователи Видаля, вне всякого сомнения, были знакомы с философией, известной под названием конвенционализма и часто связываемой с именами Пуанкаре и Бутро, и это должно было способствовать развитию релятивистского, контекстуального подхода к их работе (Poincare, 1913; Boutroux, 1874, 1908; Berdou-lay, 1978). В этом не было никакого несоответствия: весь мир вполне может рассматриваться как органическое единство, но драма человеческой истории содержит оттенок случайности (Lukermann, 1965). «Долина д'Аннивьер» Брюнеса (1910), «Андорра» Сорре (1913) и некоторые выпуски серии Галлимара в 30-х годах (например, Def-fontainnes, 1933; Blache, 1934; de la Rue, 1935) иллюстрируют возможности контекстуального подхода к отдельным объектам или регионам, не отрицая в то же время того факта, что биоэкологическая среда может рассматриваться с позиций органического подхода. В ряде лучших работ по истории общества, так же как в трудах по географии, написанных под влиянием школы «Annales», отразилось это сочетание понятий организма и арены как основных метафор (Deffontainnes, 1933, 1948; Le Lannou, 1948, 1949; Braudel, 1949; Rochefort, 1961). Помимо всего прочего, их объединяет преимущественная ориентация на формирование представлений о ландшафте и жизни, и в этом смысле они выступают противниками метафор, носящих более искусственный характер, но при этом легче воспринимаемых (Buttimer, 1971). Стремление к этим двум типам символического представления идет от возрастающей потребности в точном анализе и необходимости поднять географические .исследования до уровня других наук. Альтернативой понятию об организме звучали, конечно, карты и пространственные представления, выразившиеся в ландшафтном подходе и использовании топографических карт — неотъемлемых элементов преподавания как физической, так и социально-экономической географии (Vallaux, 1925; Deman-geon, 1927; Cholley, 1942). Для географа это был превосходный путь анализа, ибо он не требовал никаких априорных допущений о строении ландшафтов, регионов или мира в целом. С точки зрения процесса познания карта, подобно арене, не дает целостного взгляда на объект, основывая свой познавательный подход в первом случае на соответствующей теории истины, а во втором — на инструментальной теории (Pepper, 1942). «Организм» предполагает целостный взгляд на действительность, связывая принципы познания с приемлемой теорией истины (там же). Такое смешение или комбинация подходов может привести в замешательство специалиста по теории познания. Как сказал один из участников этой дискуссии, его можно объяснить с позиций бесспорного идеологического допущения. Однако хотелось бы думать, что по крайней мере в региональных монографиях пути мышления и в действительности соответствуют образам жизни. И в самом деле, разве тексты этих работ не отражали и некоторые из скрытых противоречий в самих ландшафтах — элементы органичности в структуре мышления, традиционных видах деятельности и системах ценностей, с одной стороны, и формальной действительности природы, экономики и расселения — с другой? Задача представления жизни и ландшафта в том виде, как они существуют, — сочетание описания рельефа, рек и почв с наблюдениями за человеческой деятельностью, жилищными условиями и источниками средств к существованию — выглядела столь же важной, как и приведение этих представлений в соответствие с запросами науки (Blanchard, 1925, 1958; Sion, 1934). Так как же, вопрошает Батайон в этой дискуссии, придать изучению ландшафта подлинно научный характер? В середине XX в. необходимо, конечно, вступать в диалог с зарубежными коллегами, но в то же время надо придать отечественной науке более «научный» и прикладной характер (Cholley, 1942; Birot, 1950; Birot, Dresch, 1953, 1956). Понятие «карта», конечно, предполагало анализ, атласы предоставляли всеобъемлющую информацию, но не ее научное объяснение и обобщение. Полагаю, что топографическая карта и ее соотношение с геологической могли подтолкнуть ученых к поиску объяснения процессов, чем и открыть в конце концов путь для другой метафоры, а именно «механизма». Объяснив формы поверхности на основе процессов их формирования и «зписав» эти процессы в общее представление о системе, мы придаем им аналитическую точность и целостность. Приняв с энтузиазмом геоморфологию и климатологию Дэвиса, в то время когда его соотечественники отступились от него, французы проявили интерес к механизмам возникновения явлений, к синтетическим и дедуктивным доказательствам задолго до того, как представители со: циально-экономической географии во всем мире приняли системный подход (Brunhes, 1902, 1910; de Martonne, 1925; Sorre, 1933, 1943; Baulig, 1950). Конечно, эта метафора будет импонировать геоморфологам и биогеографам; Сорре специально подчеркивал в своей медицинской географии неразрывность понятий «организм» и «механизм» (Sorre, 1933, 1961); Биро демонстрирует его значение, изучая вопрос о соотношении климата и рельефа (Birot, 1959, 1960), и, наконец, Шабо, Божё-Гарнье и Бастье показали его применимость в географии городов (Bastie, 1958; Chabot, Beaujeu-Garnier, 1963). В социально-экономической географии развитие системного подхода надолго задержалось отчасти из-за того громкого осуждения, которому подвергли Валло и Февр механический подход к изучению общества, предлагавшийся Дюркхеймом и его школой (Febvre, 1922; Vallaux, 1925). Однако после второй мировой войны системный подход стал пользоваться все большей популярностью и приобрел привлекательность в глазах ученых с радикально различными взглядами (Gottman, 1947; Cholley, 1948; Sorre, 1961; George, 1951; Labasse, 1955, 1966). Взгляд на географию человека сквозь призму метафор не исчерпывает, конечно, проблему языка. Он, правда, и не «разрушает объект моих пристрастий», поскольку в то же время открывает возможность более полного обзора теорий, структур и идеологий. Каждая из метафор отличается собственным диапазоном возможностей, своими сильными сторонами и ограничениями, своей терпимостью и/или гибкостью по отношению к различным структурам, исследовательским проблемам и педагогическим установкам. Ученые зачастую свободно перемещаются среди этих метафорических подходов и от одного к другому и тем самым обостряют, по крайней мере в течение классического периода, противоречия между требованиями естественных и гуманитарных наук, между общими представлениями и пониманием частностей. «Единство среди разнообразия» вполне может служить характеристикой этого периода. Дискуссия, представленная в главе 9, может пролить свет на некоторые из многочисленных индивидуальных моментов, выделенных отдельными авторами в их собственной деятельности в сфере географии. Внимание главным образом уделяется географам Парижа, и представленная картина отнюдь не претендует на полноту даже для рассматриваемого периода. Однако приведенный текст разрушает представление о монолитной целостности французской школы, которое могло сложиться у некоторых из нас, сторонних наблюдателей, и не оставляет сомнений в значимости отдельных личностей для развития географии в этой стране. Андре Менье (Ренн), Жан Дреш (Париж VII), Луи Папи (Бордо), Клод Батайон (Тулуза, организатор)

 

< Пред.		След. >