География

Родившись в трущобах Хельсинки и познав в раннем детстве бедность, несправедливость и тяготы войны, Илмари Хустих стал ведущей фигурой в политической жизни своей родной Финляндии и экспертом по проблемам ее регионального экономического развития.

Диапазон проведенных им исследований природы, жизни и климата простирается от Лапландии до Лабрадора; его интерес к проблемам политических границ и социальной справедливости распространяется на территорию от Румынии до Эстонии.

Илмари Хустих — единственный из авторов этой книги, с кем мне не довелось встретиться лично. Тем не менее в переписке по поводу этого очерка я улавливала проблески его яркой индивидуальности, наслаждалась его прямотой и искренностью, местами сопровождавшимися сдержанной иронией. Подлинным удовольствием было слушать эту сагу из дремучих лесов Коверо в Финляндии, где он прожил до самой своей смерти в 1982 г.

Илмари Хустих, Финляндия

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ ГЕОГРАФА

Мой жизненный путь был неровен, довольно тернист в научном отношении и нередко осложнялся препятствиями: сказывалось влияние различных внешних и внутренних факторов. Предлагаемый очерк — это обзор некоторых фактов и обстоятельств, имеющих отношение к моей карьере, без претензий на более глубокий анализ.

Помимо исходной биолого-генетической предопределенности, жизненный путь любого человека, несомненно, в значительной степени формируется под действием материальной и психологической обстановки самых ранних лет жизни. Детские психологи спорят о значимости разных факторов — составляет ли, например, влияние обстановки 40 или 60% всей суммы? С возрастом я отвожу все большее значение обстановке и событиям детства в плане формирования моей личности и жизненного пути.

Я родился в 1911 г. в Хельсинки и провел детские и юношеские годы в городских трущобах. Периодически, когда моя мать работала на фабрике, чтобы не умереть с голоду, меня отправляли в детский дом. Такой образ жизни накладывает на человека сильный отпечаток. На собственном опыте я убедился в социальной несправедливости и семилетним мальчишкой испытал на себе тяготы гражданской войны 1918 г. вместе со всем бедным людом Финляндии.

Моя учительница Астрид Олин оказала решающее влияние на мою жизнь: в 1924 г. она уговорила мать позволить мне продолжить учебу в средней школе на правах так называемого «свободного ученика», несмотря на все жертвы, которых потребовало тогда от нее это решение. То, что я стал посещать среднюю школу, было чистой случайностью: в нашем кругу это был исключительный случай. Обычно здоровые ребята после начальной школы устраивались учениками на одном из ближайших заводов. Помню, как мне приходилось заворачивать учебники в газету, чтобы никто не заметил, что парень 12— 13 лет все еще ходит в школу. Вероятно, мать впоследствии сожалела о своем решении. Может быть, она мечтала о том, что образование даст ее сыну возможность стать «реформатором общества», который будет трудиться на благо беднейшей части населения, на таких же людей, как она сама? Я не оправдал ее надежд и шел прямым путем в буржуазный мир.

В лицее я оказался довольно честолюбивым учеником. Два энтузиаста, преподаватели биологии и географии (Бёрье Улссон и Уле Эклунд, оба известные ботаники), повлияли на характер моих будущих занятий. Они укрепили интерес к природе, который уже проявился у меня. Позже этот интерес казался мне неосознанной реакцией на убогий мир трущоб, в котором я вырос (а может, это всего лишь «мудрость задним числом»). Интерес к географии пробудился во мне рано в виде, я думаю, «тяги к дальним странам», свойственной большинству мальчишек. В то время даже школьная география стимулировала это чувство. Позже, к сожалению, ее характер полностью изменился.

Страсти на почве политики, разгоревшиеся в кругах бедноты непосредственно после гражданской войны, возбудили серьезное желание разобраться, что же происходит в мире, чтобы сознательно оценивать политические движения. Этот ранний интерес к политике впоследствии никогда не ослабевал. Позже он весьма пригодился на работе в качестве преподавателя экономической географии; экономические науки часто много теряют оттого, что их представители не понимают влияния, оказываемого политикой.

В течение школьных лет все летние каникулы я подрабатывал вначале в качестве посыльного или подручного у строителей в разных частях города. Потом я стал работать в лесах, и это впоследствии стимулировало интерес к географии растений.

В 1931 г. я стал студентом университета. Но что я собирался изучать? Вероятно, что-то связанное с природой. В первую очередь меня привлекала профессия лесовода — хорошая, спокойная работа, обеспечивающая и общение с природой, и солидный заработок. Два летних сезона перед вступительными экзаменами я провел на лесозаготовках в восточной части Финляндии. В 1930 — 1931 гг. Финляндию, как и другие страны, поразил кризис, и-опытные лесоводы не советовали мне выбирать эту профессию. Вместо нее я занялся изучением естествознания и географии, рассчитывая стать преподавателем этих дисциплин. В этом выборе меня явно привлек пример моих школьных наставников.

Уже в первые студенческие годы просто с целью заработать деньги на учебу я стал писать статьи в газеты на самые разные темы, преимущественно по биологии и географии, но также и по социальным вопросам. В то время считалось неподходящим занятием для перспективного ученого писать популярные статейки в газетах. Вероятно, эта деятельность еще раз подчеркивала ту поверхностность, которую коллеги любили приписывать мне.

Первые два летних сезона за время учебы в университете я провел в Лапландии в качестве рабочего в лесном хозяйстве и помощника при топографической съемке, а в последующие летние сезоны отправлялся в горы за счет скромных стипендий с целью изучения флоры гор западной Лапландии как темы будущей докторской диссертации. В конце 1934 г. я стал бакалавром, сдав экзамены по ботанике, географии и зоологии, а также по геологии и химии. Учился я прилежно, чувствуя обязанность делать это в первую очередь ради матери. Сдача экзамена на степень бакалавра при всей своей поверхностности была трамплином для будущей деятельности. Следовало ли мне и дальше двигаться по научному пути?

Постепенно завоевав определенное признание за знания по природе Лапландии, я получил возможность осенью 1935 г. занять должность в одной из туристских организаций Финляндии. К тому времени я определенно отказался от планов стать школьным учителем; кроме того, моя практика в преподавании по разным причинам оказалась весьма безуспешной.

В 1935 г. я получил большую стипендию для поездки с целью ознакомления с географией Карпат. Я путешествовал по Татрам из Чехословакии в Польшу и обратно, посетив в том же году Австрию, Венгрию и Румынию. В дополнение к полевым исследованиям природы гор я получил возможность близко познакомиться с довольно экзотическими карпатскими горцами и их поселениями, а также посетить Дунайскую область с еще не выясненным политическим статусом.

В 30-х годах Лапландия стала популярным объектом для экскурсантов и туристов. Я и сам довольно часто ходил пешком и на лыжах по северу с исследовательскими целями, а позже по заданию туристской организации. Вначале я совершал обходы лапландских ферм, но люди не привлекали меня, предметом интереса была только нетронутая природа (или просто мне так тогда казалось). Однако впоследствии у меня пробудился интерес и к тамошним жителям, и я попытался понять, как они живут и работают. В конце 30-х годов я даже написал несколько статей по колонизации и поселениям Севера, а отнюдь не только о растениях и животных '.

В свое время я выбрал флору и растительность низко-горий западной Лапландии в качестве темы своей дипломной работы и после некоторых колебаний решил расширить ее до уровня докторской диссертации. Хотя Алвар Палмгрен, преподававший нам ботанику, не одобрял выбора объекта, он оказал мне действенную помощь. Защита состоялась весной 1937 г., одновременно с моей женитьбой. Я стал типичным «буржуа», чем-то очень далеким от того преобразователя общества, о котором, вероятно, мечтала моя мать; во мне развился комплекс неполноценности, проявлявшийся в разных ситуациях в дальнейшей жизни.

Темой диссертации были тенденции в распределении флоры и растительности в горах западной Лапландии в связи с изменениями климата 2. Это была не столько обычная география растений, сколько эксперимент по выявлению природной динамики. Рассматривая теперь эту работу, приходится признать ее поспешной, хотя она и содержала плодотворную в экологическом отношении идею о связи динамики растительности и климата, чем я позже всесторонне занимался.

Летом 1937 г. мне представилась возможность участвовать в экспедиции в Ньюфаундленд и Лабрадор вместе со специалистом по геоморфологии и антропологии Вяйнё Таннером и геологом Хоканом Крайком. Я изучал географию растений и не устранялся от всей остальной экспедиционной работы. Вяйнё Таннер, эрудированный человек с широким кругозором, некоторое время преподавал у нас географию. В целом эта экспедиция помогла осуществить заветную мечту моего детства — принять участие в настоящем исследовании, повидать дальние края и познакомиться с коренными жителями — эскимосами и индейцами в их собственной среде обитания. В то время Лабрадор был еще краем совершенно неизведанной природы. С этой экспедиции началась моя деятельность по изучению растительности Канады, и главным образом меня интересовали леса Квебека и полуострова Лабрадор 3.

После войны (в 1947 г.) я принял участие еще в одной экспедиции — на восточное побережье Гудзонова залива, к тому времени еще мало изученное; финансировали ее Национальный музей Канады и Арктический институт. К тому времени я уже побывал в субарктической зоне востока Канады в 1937 и 1946 гг. Несколько публикаций по видовому составу лесов по северной границе распространения древесных пород и лесной растительности и по общей географии растений были итогом этих приятных экспедиций 4. И по сей день мои канадские публикации кажутся вполне полноценными: они образуют завершенный раздел работы и были оценены дружественно настроенными канадскими коллегами (пожалуй, даже слишком лестно) как «пионерный вклад». Это, собственно, не было географией с позиций 50—60-х годов, а, скорее, довольно упрощенной описательной экологией, лишенной методологической основы. Однако я верю, что такая «примитивная» полевая география и теперь необходима в качестве дополнения к во многом бесплодному модельному подходу и осуществления контроля за ним.

К концу 30-х годов, непосредственно перед началом второй мировой войны, мое положение оставалось довольно непонятным. С 1935 г. я занимал неплохой пост секретаря редакции одной из туристских организаций и считался специалистом по Лапландии. В 1937 г. я защитил докторскую диссертацию. Однако мой научный путь ни в коей мере не был четко распланирован. Считал ли я науку всего лишь интересным побочным занятием или мне следовало всерьез заняться научной деятельностью? А раз так, то стоило ли продолжать работу по географии растений или посвятить себя экологии человека? Геоморфология, пыльцевая стратиграфия и так называемая «чистая география», популярные в Финляндии в 30—40-е годы, вовсе не привлекали меня, хотя представители этих направлений, включая Вяйнё Ауэра, исследователя Патагонии, сами по себе были незаурядными личностями. Только одно было очевидным: я всегда чувствовал определенный интерес к географии человека и к социальным проблемам.

Но как совместить географию растений с географией человека? В то время, вероятно, я не очень-то интересовался этой проблемой, скорее, она постоянно скрывалась где-то в подсознании. Квалификация моя была недостаточна, для того чтобы получить место преподавателя ботаники. Кроме того, к концу 30-х годов география растений стала довольно старомодной наукой. Были в стране ботаники и получше меня.

Потом разразилась война, и решение этой проблемы отодвинулось на несколько лет. Сама по себе война слабо повлияла на мой жизненный путь как географа. С войной или без нее — я, вероятно, вступил бы или был бы вытолкнут на все ту же научную стезю.

Во время зимней войны 1939 г. я провел недолгое время в качестве военного чиновника в Лапландии. В марте 1940 г. меня перевели в категорию обычной военной службы, продлившейся примерно до конца мирного периода между двумя войнами. Затем мобилизовали как обычного солдата летом 1941 г., когда война снова началась, вначале я служил в районе полуострова Ханко, а затем в гарнизоне в городе Свирь. Я принадлежал к старшей возрастной группе (те, кто родился в 1911 г. и раньше), и служба моя проходила сравнительно легко.

Весной 1942 г. я получил увольнение для короткой поездки в Трансильванию, принадлежавшую тогда Венгрии; во время предыдущего пребывания в 1935 г. она находилась в составе Румынии. Колоссальные изменения, происшедшие там после смены власти, оказались тем обстоятельством, которое чуть было не преобразило мою судьбу. Политическая география, и особенно геополитика, в то время всерьез заинтересовала меня, и мне даже захотелось посвятить ей всю жизнь. Однако в конце концов все это ограничилось очерком по проблемам Трансильвании 6 и несколькими газетными статьями о задачах науки, направленными против наших доморощенных географов и других ученых, стремившихся показать «с научной точки зрения», что Дальняя (то есть русская) Карелия принадлежит Финляндии. Это было одним из немногих неоппортунистических фактов в моей научной биографии, характеризовавшейся в остальном оппортунистическими поступками в научной иерархии, совершавшимися, как правило, в соответствии с законом наименьшего сопротивления.

Непосредственно перед войной меня назначили адъюнкт-профессором, то есть доцентом, по ботанике со специализацией в области географии растений. Вскоре после войны я получил трехлетнюю стипендию; в сочетании с должностью научного сотрудника это давало достаточный доход, позволявший отказаться от работы в туристской организации. Таким образом, география растений осталась главным направлением моей научной деятельности в 40-е годы. В течение долгих периодов затишья в ходе войны я довольно интенсивно занимался флористическими исследованиями в Дальней Карелии, относительно мало изученной в ботаническом отношении.

Летом 1939 г. меня заинтересовала проблема связи роста сосны с климатом в Лапландии на основе анализа годичных колец. Эта проблема, косвенно связанная с моей диссертацией, занимала меня в течение 40 лет8. Я был вынужден пересмотреть некоторые из своих прежних представлений о связи роста деревьев с климатом. Постепенно проблема северной границы леса и древесной растительности оказалась в центре моего внимания.

В Финляндии сразу после войны география в значительной степени ограничивалась физической географией.

Еще в 40—50-х годах специалист по географии растений мог относительно легко стать «истинным» географом, написав несколько дополнительных статей по географии человека. Все наши географы старшего поколения прошли этот опасный и трудный путь «двойной подготовки» к тогда еще единой преподавательской деятельности в географии, включавшей как физическую, так и социально-экономическую географию. На этом фоне не было ничего выдающегося в превращении молодого ботанико-географа в экономико-географа.

В 1942 г., когда был объявлен конкурс на замещение должности профессора экономической географии в Шведской высшей экономической школе в Хельсинки, я подал заявление на эту вакансию — скорее забавы ради, поскольку только лишь при большом желании можно было отнести некоторые из моих работ к области экономической географии |0. И совершенно справедливым было то, что на эту должность был назначен другой, более квалифицированный кандидат — Хелмер Смедс. Впоследствии в 1949 г. была открыта вакансия на должность профессора географии (на шведском языке) в университете Хельсинки на кафедре, объединяющей и в наше время как физическую, так и социально-экономическую географию. Эта должность гораздо больше отвечала моей подготовке и научной специализации. Помимо всего прочего, в 1945 г. я написал большую работу по изменениям урожаев в Лапландии, «коэффициенту климатической опасности» и т. д. Мой коллега Хелмер Смедс, конечно же, опять получил первое место, а я с некоторыми затруднениями в 1950 г. в конце концов был назначен на его место в Шведской высшей экономической школе.

В свете рационального объяснения «задним числом» теперь я вижу, что назначение в 1950 г. на пост профессора экономической географии в ту пору, когда у меня не было ни достаточных знаний, ни способностей, было проявлением собственной слабости: я хотел быстро занять пост, который давал бы хороший доход и обеспечил бы определенную стабильность. Вся эта история иллюстрирует отсутствие самостоятельности географии как науки в период 1940—1950 гг.; она также косвенным образом выявляет отсутствие компетентных географов в Финляндии. Еще раньше я начал осознавать, что «моя география» должна, вероятно, освещать проблему отношений человека со средой, гораздо более обширную, нежели то узкое направление биогеографии, которым я занимался в 30-х и 40-х годах. Однако у меня не было четкого представления о том, чего же я хотел в действительности. Новая должность отчасти решала эту проблему.

Экономическая география в том прямом смысле, как ее понимали в Высшей экономической школе, осталась для меня, я думаю, в большей степени «поденщиной», чем реальным делом жизни. Теперь, после ухода с этой службы, которой я занимался 25 лет, я все так же чувствую себя чужаком в рыночно-экономической философии этой науки. Может быть, мой интеллект просто оказался не в состоянии следовать по всем закоулкам экономической теории.

Меня самого не раз удивляло, почему, несмотря на все это, я так долго удерживался на этой работе. Причиной может быть интеллектуальная инерция или просто обыкновенная тяга к жизненным удобствам. В 1950 г., когда я посвятил себя этой деятельности, мне уже было 39 лет, а в более старшем возрасте уже не так легко менять место жительства или работы, хоть у меня и был ряд возможностей для этого как в своей стране, так и за рубежом. Занятия преподаванием экономической географии на более или менее удовлетворительном уровне привели к «раздвоению личности», которое, пожалуй, отрицательно сказалось на моей дальнейшей научной деятельности. В то же время я продолжал упорно и с энтузиазмом работать по двум темам по географии растений, продолжавшимся с прежних лет.

1. Экология и ботаническая география Канады. Для этой цели я совершил ряд небольших экспедиций и ознакомительных поездок в Канаду (в 1937, 1946—1948 1952, 1956, 1959, 1963 и 1967 гг.); результатом этих путешествий были несколько публикаций, последние из которых вышли уже в 70-х годах ".

2. Исследования роста сосны, возобновления древостоя в сосновых лесах и зависимости этих процессов от колебаний климата на Севере. Результаты были опубликованы в период 1940—1978 гг. 12.

Помимо описательной обобщающей работы об островном обрамлении Финляндии (1964) 13, я не создал никакой подлинно научной работы по экономической географии; пара руководств и учебников по экономической и политической географии 4 не может претендовать на научную весомость. К тому же чтение лекций по этим дисциплинам увлекало меня, и я относительно неплохо справлялся с этой частью работы. Тем не менее география, которую я преподавал, оставалась, к сожалению, факультативной дисциплиной для студентов экономической школы (положение мало изменилось даже сейчас, когда мир, помимо всего прочего, становится все более и более интернациональным и потребность в географии велика, как никогда)! У меня не было особо преуспевших учеников (за исключением Сигварда Линдстола, адъюнкт-профессора, скончавшегося в возрасте 40 лет в 1978 г.). Есть, однако, раздел экономической географии, которым я занимался более серьезно: региональные различия в экономике. В 1952 г. вместе с профессором Ларсом Валбеком мы написали большую работу по географии доходов населения Финляндии и их региональных изменениях. Эта тема вызвала у меня интерес, и в ней я разбирался довольно компетентно.

В 1961 —1962 гг. я занимал пост министра торговли и промышленности в правительстве Финляндии, что явилось еще одним результатом игры случайных обстоятельств. Я был также председателем Национального совета по окраинным островным районам в 1961 —1965 гг.; одним из результатов этой деятельности была выше упомянутая работа по островам Финляндии. Примерно в течение десятилетия я был членом государственных комиссий и советов по проблемам районов освоения. Эта роль давала мне возможность внести определенный вклад в решения, касавшиеся развития периферийных районов. После многих поворотов своей карьеры я наконец добрался до географии человека и в 60—70-х годах написал несколько небольших статей по этой тематике |6. Региональная политика Финляндии и развитие периферийных районов страны оказались той единственной областью, в которой я хотя бы недолгое время выполнял обязанности эксперта.

В этом занятии можно разглядеть итог накопленного жизненного опыта и сложившейся обстановки. Причина моего интереса к периферийным районам, вероятно, кроется в моей работе в качестве лесничего летом 1930 и 1931 гг. в районе, расположенном у границы с СССР. Вероятно, тот факт, что районы освоения сыграли главную роль в моей последующей деятельности географа, не был простой игрой случая; может быть, это было результатом неосознанного желания или каприза судьбы, проявившегося с некоторым опозданием.

В формировании научного пути важным фактором служит интеллектуальная среда, в которой вы ведете свою повседневную работу. Существует значительная разница между работой географа на так называемой «кафедре одного человека» и в крупном университете или научно-исследовательском институте, где в наше время постоянно возникает возможность разработки совместных проектов и коллективного сотрудничества, а также существует подлинно научная атмосфера. Как в случае многих специалистов гуманитарной сферы, преподаватели географии в маленькой стране часто оказываются как раз на «кафедре одного человека» (в лучшем случае с одним профессором, одним лектором, одним ассистентом, одним секретарем и одним техником-картографом). Именно такой была моя рабочая обстановка в течение 25 лет. И я пытался любыми средствами хотя бы на время вырваться из нее, например посредством активной деятельности в Географическом обществе и исследований по географии растений за пределами своего факультета. Кроме того, я периодически втягивался в ту или иную общественную деятельность. Кажется совершенно естественным, если специалист по экономической географии или географии человека интересуется — хотя бы и поверхностно, как в моем случае, — обществом, в котором он живет. Любому, кто занимается экономической географией, трудно оставаться безразличным к глобальным политическим и социальным проблемам.

На маленькой кафедре вовсе не обязательно создается подавляющая обстановка; я не считаю, что мои собственные научные результаты были бы много лучше, работай я на большом факультете. Вероятно, лично мне больше подходит меньший формат, поскольку я всегда был в значительной степени «одиноким волком», скорее индивидуалистом, чем общественной личностью. Я всегда выбирал те научные темы или идеи, которые осваивал самостоятельно, и сохранил до конца жизни возможность продолжать работу в таком стиле. Фактически профессор маленькой кафедры — один из очень немногих служащих современного общества, еще сохраняющий определенную самостоятельность в своем творчестве.

Обстоятельства вынуждают руководителя маленькой кафедры становиться мастером на все руки. Он не может развивать только один сектор, скажем экономической географии. Точно так же он не в состоянии посвятить себя узкоспециальной области, отказавшись от развития более широкой базы собственных познаний ради студентов своей кафедры. Что касается моей части работы, то здесь я уже на ранней стадии нацеливался на междисциплинарные перспективы по многим направлениям. Этот путь вполне удовлетворял меня, но в научных кругах он чаще всего не получает высокой оценки. Проблема «кафедры одного человека» — по всей видимости, главная, и это справедливо для всей системы продвижения вперед в науке. Известны примеры того, как географы были буквально иссушены в изолированной провинциальной атмосфере слишком узкого подразделения в рамках скромного колледжа.

Тот путь, который я проделал как географ, — плавание по ветру на мелководье, но по крайней мере в пределах мира моих представлений это было плавание в самодельной лодке.

Мои публикации хорошо иллюстрируют трансформацию сферы интересов финляндской географии за последние десятилетия, но они не являются отражением определенных «школ» или методов. Эти работы большей частью представляют собой простое изложение фактов и взаимосвязей, может быть, иногда и полезных новых представлений, но крайне редко отражают более глубокий анализ. Присущее мне стремление разбрасываться, в значительной степени связанное с особенностями темперамента, несомненно, нанесло определенный ущерб моей научной работе. Тем не менее я видел преимущества такого подхода в пределах той созданной мною широкой геоэкологической ниши, в которой мне приходилось работать.

В силу этого в противоположность большинству коллег я не могу оглянуться на прямой и целостный путь географа. Мой вклад в географию распределяется главным образом по трем направлениям, каждое из которых само по себе достаточно широко.

1. Изучение географии растительности и ботаники лесной зоны Канады.

2. Исследования северной границы леса и древесной растительности, а также значение климатических изменений для роста деревьев и ежегодного прироста биомассы.

3. Районы освоения в Финляндии и связанные с ними проблемы экономической географии.

Мои работы по географии в весьма незначительной степени характеризуют те научные школы и тенденции, которые доминировали в мировой географии в течение всего этого периода. Может быть, это отчасти связано с определенной интеллектуальной независимостью, но в еще большей степени — с развитой провинциальностью. Только после ухода на пенсию я впервые принял участие в крупном Международном географическом конгрессе (1976 г.). В области экологии я, правда, был в международном отношении более мобилен.

Приходится признать, что теория и методология географии мало интересовали меня. Дискуссии на эти темы часто казались мне чем-то лишним и даже бесполезным на фоне конкретной работы в поле. Но я вполне понимаю значение того, что существуют различные типы исследователей. Исключительно важен факт бурного развития географической теории в период 70—80-х годов, когда вся наша наука испытывала беспрецедентные изменения.

В целом я являюсь представителем того направления, которое можно назвать «географией в бакалейной лавке», или старого поколения географов, считавших, что они могут заниматься всем, что находится между небом и землей. Когда я работал в Географическом обществе, большинство членов нашего совета были биологами и геологами; представители же культурной и социально-экономической географии долгое время находились в меньшинстве. Физическая география преобладала в Финляндии в течение исключительно долгого периода — до конца 50-х годов. География человека завоевала преобладающую позицию только в ходе так называемой «количественной революции», чрезвычайно быстро изменившей форму, содержание да и саму задачу географической науки в течение 60-х годов. Не берусь, однако, судить, было ли это изменение позитивным.

На этом фоне моя географическая деятельность после 60-х годов, вне всякого сомнения, выглядит анахронизмом. К тому же я обычно чувствовал себя в изоляции и, вероятно, воспринимался своими скандинавскими коллегами как аутсайдер. Слишком долгое время я сидел на двух стульях — как географ среди ботаников и как ботаник среди географов. Однако я не страдал от сколько-нибудь заметных негативных последствий такого положения в силу того, что междисциплинарные связи, неведомые в 50-е годы, начали развиваться и в географии. Таким «мостиком» стала, например, экология человека, которую я представлял в последующие годы независимо от того, называется она географией или нет.

Пока существует само слово «география», пределом для этой науки служит только небо. Кажется, что развитие науки ведет ко все более углубляющейся специализации и разделению целей и направлений исследований, воспринимавшихся как географические. Поэтому все более важным становится поддержание экологического и синтетического охвата массы проблем и исследовательских задач в областях, которые еще долго будут именоваться физической и социально-экономической географией.