География

Глава 7. Путь географа (Уолтер Фримен, Великобритания).

Thursday, 09 April 2009

Ходили слухи, что сразу после своего рождения Уолтер скептически оглядел комнату, как бы говоря: «Я не слишком высокого мнения об этом месте». Быть сыном методистского священника означало приобрести опыт странствий по многим местам, неизменно возбуждавшим острое любопытство к людям, ландшафтам, истории- и, наконец, перспективам мира или войны между государствами. Создать региональное описание родной страны — что может быть привлекательнее! Неутомимый исследователь, щедрый корреспондент и страстный путешественник, Уолтер Фримен воплощает в себе качества независимого и увлеченного своим делом ученого, ценящего достоинства собственного стиля, но никогда не отказывающегося поддержать чужую инициативу, с самым широким взглядом на теорию и практику. С 1968 г. Уолтер был секретарем Комиссии по истории географической мысли при Международном географическом союзе и редактором биобиблиографической серии «Географы». На нашей встрече в Эдинбурге в 1977 г. я поинтересовалась, не заслужила ли моя затея с автобиографиями еще одной скептической оценки. Лучше меня разбираясь в путях науки и, несомненно, будучи осведомленным во многих скрытых пружинах со времен Столетней войны, он высказал ряд предостережений. Будучи типичным азартным игроком, он взялся за работу над своим очерком и с этого дня стал для меня неоценимым источником вдохновения и бодрости. Уолтер Фримен, Великобритания ПУТЬ ГЕОГРАФА В детстве я проявлял вполне естественный интерес к разным местам. Наша семья каждые три-четыре года меняла местожительство, потому что отец был методистским священником, и традиции странствующих проповедников Джона Весли в то время сохранялись. Мы любили эти разъезды, хотя, конечно, они доставляли родителям массу неудобств. Последние годы моей учебы в школе (1922—1926) прошли в Бридженде в Южном Уэльсе, и география там пользовалась большим почетом. Двумя годами позже я выбрал ее в качестве одного из трех экзаменационных предметов для получения диплома, несмотря на предупреждение учителя, что география — «очень сложный предмет». Другими предметами были английский язык и история, которым я обязан сохранившемуся на всю жизнь пристрастию к английской литературе и непреходящему интересу к прошлому. Южному Уэльсу присуще такое разнообразие ландшафтов, что идея территориальной дифференциации там выглядит логичной и даже очевидной. В связи с особенностями геологического строения разные ландшафты четко разграничены и как бы разделены линиями (фактически— выходами разных пород), а не переходными зонами. В низинах Глэморгана история буквально запечатлена в виде норманских замков, доисторических дольменов, древних церквей и руин раннехристианских и средневековых монастырей, до которых можно добраться пешком или на велосипеде. Возвышенности Глэморгана — совсем иной мир с деревнями и фермами у подножий холмов и вересковыми пустошами наверху; в долинах сосредоточены шахтерские поселки и города. Много интересного можно увидеть в Национальном музее в Кардиффе, где в отличие от большинства музеев того времени, забитых чучелами птиц, в светлых галереях на стендах представлены геологическая история района, развитие растительности и археология. Следующий переезд привел нас в промышленный район Лидса, где я стал студентом университета. Небольшим, но энергичным коллективом кафедры географии руководил А. В. Вильямсон. Его студенческие годы прошли в Ливерпуле, где он с интересом читал статьи о Китае профессора П. М. Роксби, своего тогдашнего руководителя. Роксби считал, что весь доисторический и исторический период должен рассматриваться на ландшафтной основе. Это выглядело достаточно сложным заданием даже в локальном масштабе, скажем на площади 50 квадратных миль, при работе над студенческим дипломом. (Этот взгляд разделял X. Дж. Флэр, чья книга «Коридоры времени», написанная совместно с X. Дж. Пиком, раскрывала интереснейшие проблемы ранних этапов заселения Европы на уровне знаний 1927 г.1) Роксби, как многие другие ученики Видаля де ла Блаша, очень любил его «Атлас истории и географии», впервые изданный в 1894 г. и с тех пор неоднократно переиздававшийся с добавлением новых данных2. Это был вдохновляющий обзор истории человечества, с его сменяющимися цивилизациями и развивающимися империями, распространявшимися по воле правителей по суше и морям, встречавшими на своем пути барьеры, которые могли остановить, а могли и не остановить их — так, греки никогда не смогли выйти за пределы зоны средиземноморского климата, хотя войска Рима дошли до негостеприимных нагорий Шотландии и преодолели леса на междуречье Рейна и Дуная. Монголы распространялись из Центральной Азии к ее окраинам: так продолжались самые увлекательные эпопеи в истории человеческих устремлений, объяснимые не только способностями и волей правителей, но и меняющимися природными условиями. Среди британских географов было мало приверженцев взглядов Элсуорта Хантингтона, но никто не может игнорировать его работу, в которой поднята проблема связи человека со средой: эта проблема существовала во все времена, повсеместно и была вызвана пониманием того, что человек — это совокупность тела, мысли и духа. Многим этот обзор покажется весьма поверхностным и не особенно вдохновляющим. Более многообещающей выглядит детальная работа в поле, непосредственное глубокое изучение городов и сельской местности — часто и в самом деле «на своих двоих». Это больше соответствовало практике французских географов, чьи региональные монографии пользовались широкой известностью, и их методы распространялись через оксфордскую географическую школу Роксби и некоторыми другими учеными и внедрялись в новых университетах. Многие почитали региональную географию, считая ее вершиной науки. Эта позиция не препятствовала историческим исследованиям, и мне совершенно естественным казался выбор такой темы, как география Глэморгана в ранний период истории (до завоевания Англии норманнами) в качестве дипломной работы. Где селились первые обитатели этих мест и почему именно там? Почему долины в возвышенной части, окруженные фермами и деревнями у подножий холмов, древними дорогами на грядах, оставались необитаемыми до наступления индустриального века? И почему римляне и норманны благополучно заселили низменности, а холмистые районы им еле-еле удавалось удерживать с помощью военной силы? Проблем было больше, чем могло показаться с первого взгляда, так как речь шла об общей концепции постепенного преобразования ландшафта следующими друг за другом поселенцами в соответствии с их возможностями и внешними обстоятельствами. Оглядываясь на студенческие годы после 43 лет преподавания в университете, я убеждаюсь, что единственная реальная возможность — это помочь людям самим получить образование. Возросший интерес к международным отношениям побудил меня написать «Миграции в современной Азии (из опыта изучения Индии, Китая и Японии)» — работу, составленную, естественно, по литературным источникам, и претендовать на получение степени магистра. Теперь это выглядит смелым, даже безрассудным выбором, а моя идея написать со временем работу по политической географии, которая заменила бы «Новый мир» Боумена, кажется комическим примером самонадеянности новичка с еще пахнущим свежей краской дипломом первой степени3. Однако в те дни все мы мыслили глобальными категориями на уровне крупных регионов и проблем. Международная обстановка была предметом постоянных дискуссий, и в 1931 г. мне посчас-ливилось заниматься на двухмесячных курсах при Школе международных исследований в Женеве, где сэр Альфред Циммерн, в то время профессор Оксфордского университета по международным отношениям, собрал около 200 студентов из сорока стран для проведения лекций, семинаров и дискуссий. Там изучались гуманитарные аспекты международных проблем такими путями, которые не были освещены даже в книге Исайи Боумена «Новый мир»; была заметна напряженность отношений между французами и немцами, подавленность очаровательного испанца в связи с приближением гражданской войны, сожаление многих американцев о том, что их страна не входит в Лигу Наций, и даже агрессивность группы фашиствующих итальянских студентов. В этом мире, расколотом надвое, со все уменьшающейся надеждой на способность Лиги Наций предотвратить войну, многие студенты склонялись к негативизму и цинизму, всецело полагаясь на сегодняшний день. Мне такое отношение казалось уклонением от ответственности и целенаправленной деятельности, потому что географическая подготовка вместе с эволюционным подходом, присущим геологии, создавала представление о двух возможных путях развития нашей цивилизации: либо впасть в первобытное варварство, либо добиться всеобщего мира. Лозунг «Мир, а не война» значил для нас так же много, как и для последующих поколений студентов, и некоторые следовали убедительным пророчествам Союза защиты мира. Тень первой мировой войны омрачила наше детство, и к середине 30-х годов мало кто сомневался, что назревает еще одна война, толчком к которой послужит любой случайный или спровоцированный кризис. Где мог в то время человек найти веру, которая поддержала бы в нем надежду? Прежний рационализм, с его несгибаемой верой в науку и ее способностью объяснить все общественные и природные явления, уже больше не удовлетворял, и авторитетные ученые предупреждали: надежды на то, что наука спасет мир, тщетны. Большинство христиан уже не верили в то, что мир был создан за шесть дней, так как эволюционная теория Дарвина, развитая и модифицированная его последователями, показала, что мировая история намного длиннее и величественнее даже впечатляющего содержания Книги Бытия. Но подобно тому, как единство всей природы — ее неотъемлемая черта (что блестяще показал Видаль де ла Блаш в первой части своих «Основ»4), так и непонимание необходимости всеобщего братства или по крайней мере терпимости в человеческом обществе явно открывает путь к глобальной катастрофе. Ближайшие перспективы цивилизации выглядели в 30-х годах мрачными независимо от того, основывались ли они на религии или узком прагматизме. Явные источники опасности — мировое сокращение производства и растущая безработица, особенно в экономически развитых странах, потому что в тяжелых обстоятельствах поиск козла отпущения становится естественной человеческой тенденцией: так было с евреями в Германии и другими этническими меньшинствами. Новые правительства в странах Восточной Европы оказались особенно уязвимы в таких неблагоприятных экономических условиях. Британское правительство, судя по всему, считало, что за пределами европейских стран, и в частности Испании, где начался весь беспорядок, можно будет сохранить мир, но разделить этот оптимизм не удавалось. Для молодых людей перспективы были мрачными, но после года поисков работы (что вызывало симпатию других безработных) я стал ассистентом кафедры географии Эдинбургского университета, к своему великому изумлению, и там познакомился со взглядами профессора Алана Оджилви, во многом основанными на его знакомстве с работами ученых материковой Европы и Америки. На факультете работал и Артур Геддес, сын знаменитого сэра Патрика, отличавшийся либеральным, гуманистическим подходом, временами эмоциональным и романтическим, но воодушевлявшим и никогда не наводившим скуку. В нем были элементы )адикализма Кропоткина и семьи Реклю, странным образом сочетавшиеся с некоторым шотландским национализмом; конечно, с ним во многом нельзя было соглашаться, но игнорировать его взгляды тоже невозможно. Оджилви и Геддес стали друзьями на всю жизнь, хотя они да еще Дэвид Линтон придерживались различных взглядов, но эти представления столь же разительно отличались от мнений всех прочих географов, с которыми я встречался до тех пор. Ранее мои взгляды формировались в основном под влиянием Роксби и Флера, и я стремился не вникать в экономический подход Чизхольма и развивающейся школы лондонских эконо-мико-географов. Естественно, в то время я не был достаточно знаком с удивительной широтой мышления Чизхольма, до сих пор не изученной в достаточной степени. Экономические проблемы в ту пору казались частью более общего недуга человечества, потому что бедность огромной части населения кажется неоправданной, в то время когда ресурсы и возможности их использования значительно увеличились по сравнению с ранними этапами истории. Молодость всегда стремится преобразовать мир, причем желательно — к следующему вторнику, поэтому логично было искать корни некоторых устремлений в вечных ценностях, таких, как христианское учение. Та же причина во многом ответственна за многие занятия людей, включая политику (недостаточно сказать, что политиками становятся «только за то, что можно с этого получить»), общественную деятельность, медицину и многое другое, не в последнюю очередь образование. Любая смена профессии в ту пору выглядела неуместной, но в январе 1936 г. внезапный переезд в Дублин изменил мою жизнь. Тогда казалось совершенно очевидным, что единственно возможной для меня является научная карьера. Однако времени для того, чтобы проанализировать все «за» и «против», не было, так как слишком многое предстояло сделать. В Тринити-колледже (Дублинский университет) не было курса для отличников и первым делом надо было организовать его; этот курс был предложен студентам перед первым выпуском в 1940 г. Дальний Восток теперь казался очень «дальним», хотя в то же время я оказался участником работы по подготовке справочников по Китаю для Адмиралтейства, выполнявшейся в 1941 —1944 гг. в Кембридже под руководством профессора Роксби5. В Дублине главной и неотложной задачей оказалось развитие географических исследований Ирландии, о которой было написано весьма немного. Мой давний интерес к миграциям и проблемам населения выглядел вполне уместным, но в случае Ирландии требовался особый подход из-за того, что в этой стране в отличие от других государств с 1845 г. наблюдалось постоянное сокращение численности населения. Я нашел превосходный материал в отчетах Совета по перенаселенным районам за 1891 г. Эти отчеты касались бедности и перенаселения наиболее скудных районов страны с поразительной неоднородностью природных ресурсов в разных ее частях. С помощью Географического общества Ирландии, основанного в 1934 г., и более почтенного Ирландского общества статистики и общественнных проблем, основанного в 1847 г., оказалось возможным установить дружеские и полезные контакты (что никогда не было проблемой в Дублине) с другими людьми, озабоченными судьбой страны и ее населения. До 1939 г. удавалось без больших затрат путешествовать по материковой Европе, отчасти благодаря помощи Общества Ле Плэя или участию в разных конференциях и конгрессах. Среди них весьма обнадеживающим был Международный географический конгресс в Амстердаме в 1938 г. Было приятно осознать, что существует масса увлеченных коллег во всем мире, и установить с некоторыми из них дружеские отношения. Это был сильный в научном отношении конгресс; удивление вызвало лишь заявление британского правительства об отсутствии германского и итальянского вмешательства в гражданскую войну в Испании. Не существовало никаких иллюзий по поводу близкого будущего Европы, и это был, вероятно, последний шанс съездить туда, пока не загремели выстрелы. Любезность и великодушие голландских организаторов конгресса, блестяще организованные экскурсии по их чудесной стране, визиты в знаменитые картинные галереи создавали прекрасную атмосферу. Невозможно переоценить тот заряд, который я получил на амстердамском конгрессе; меня мало беспокоила малочисленность британской делегации, так как там было много участников из других стран, с которыми я хотел встретиться. В родной стране проходили конференции Британской ассоциации в сентябре и различные встречи в Лондоне после Рождества, в том числе в Институте британских географов (который был до войны небольшим учреждением). После войны конференции стали проводиться столь часто, что участие в них стало для некоторых своего рода профессией. Значение конференций, споров и дискуссий велико, но научная работа в равной степени требует уединения, раздумий и тишины. Некоторые из нас все же индивидуалисты, не желающие вливаться в общую струю, а возглавлять ее — и того меньше; мы стремимся склонять учеников к собственной интерпретации материалов, которой не мешало бы давление или подхалимство окружающих. К 1948 г. моя книга по географии Ирландии была завершена, хотя вышла она только в 1950 г. Теперь все это выглядит старомодной региональной географией, направленной на описание природных особенностей и населения страны, как было принято в то время. (Занявшись этой работой сейчас, я, вероятно, сконцентрировал бы внимание на населении.) Географ-регионалист может только описывать и анализировать страну в том виде, в котором она представляется ему, и в последующих изданиях я попытался добавить современный материал, поскольку Ирландия с 1945 г. заметно изменилась. Первое издание книги носило отпечаток сложных преобразований, связанных с трудностями войны и непродолжительного мира. Как в Северной Ирландии, так и на территории, ставшей в 1949 г. Ирландской Республикой, влияние войны было весьма заметно (хотя в разной степени): эмиграция достигла высокого уровня, сокращение поставок импортных удобрений создало проблемы для фермеров в 26 графствах, тогда как фермеров Северной Ирландии, напротив, коснулась интенсификация английского сельского хозяйства; рост промышленности в Ирландской Республике был затруднен, в то время как на северо-востоке, как и в первую мировую войну, начался бум в текстильной промышленности и судостроении. Основная трудность при написании состояла в нехватке фактического материала — географами было написано очень мало, хотя эта «забытая» Ирландия весьма наглядно описана Г. Колем и другими в «Оксфордском обзоре Британской империи», классической работе 1914 г., изданной под редакцией А. Дж. Хербертсона и О. Дж. Р. Ховарта6, к которой часто относились пренебрежительно. К счастью, в моем распоряжении был великолепный статистический материал, особенно касающийся периода Республики, что позволило детально изучать динамику населения с «голодных лет» (1845— 1851) до наших дней. Многие графства, преимущественно сельскохозяйственного характера, насчитывали только треть населения, которое столетием раньше было зафиксировано в переписи 1841 г. Возникали странные несоответствия: не прослеживалось корреляции между сокращением населения и скудностью ресурсов — так, темпы уменьшения численности населения на плодородных низменностях вроде графства Мис достигли или даже превзошли таковые в перенаселенных западных районах. Наибольшие значения плотности сельского населения отмечались как раз на «перенаселенном западе» (если исключить незаселенные области), а наименьшие — в графстве Мис. Искомая корреляция обнаруживалась в преобладающем размере фермерских хозяйств, и, кроме того, бросалось в глаза колоссальное различие в уровнях жизни крестьянских семей на западе и востоке. Правда, правительство оказывало помощь беднейшим семьям, многие из которых черпали дополнительные средства в побочных занятиях, как-то: ремонт дорог, временные работы, а также за счет денег, присылаемых эмигрантами, и государственных пособий. Но контраст все же сохранялся. За последние годы он сгладился, и географ, который соберется подробно исследовать какой-нибудь западный район, обнаружит иной мир, совершенно отличный от открывшегося мне тридцать или даже больше лет назад. Создание современных методов деления Ирландии на субрегионы представляло собой интересную проблему. В качестве возможного руководства по районированию мы изучили весьма содержательную работу Ю. Г. Гране по созданию «Атласа Финляндии» (издание 1925—1929 гг.), но вскоре стало очевидным, что ландшафты Финляндии гораздо более однородны по сравнению с ирландскими, и механическое копирование четких критериев, предложенных Гране, в данном случае неприемлемо7. Единственным возможным путем оставалось лишь непосредственное изучение ландшафтов (это утверждение может вызвать сочувственный ужас у некоторых «современных» географов), что полностью соответствовало взглядам Оджилви, у которого я научился столь многому в искусстве наблюдения, и других исследователей. Было совсем нетрудно и весьма увлекательно проезжать на велосипеде 40—50 миль в день, останавливаясь то в одном, то в другом месте, осматривать объект особого интереса или говорить с жителями, когда предоставлялась такая возможность. А вечерами удавалось узнать что-нибудь новое от коммивояжеров и правительственных чиновников, останавливавшихся обычно в небольших городских гостиницах; тайком от них мы заносили основные сведения в полевые блокноты. Интересно, исходил ли великий Деманжон все дороги Пикардии? Позднее полевые экскурсии по линии Географического общества Ирландии (с 1945 г.) и с группами студентов из Манчестера (с 1950 г.) стали новыми примерами таких детальных исследований. Следует отметить две особенности такого подхода. Во-первых, использовались все возможные статистические источники (и иногда мы проводили по многу часов с логарифмической линейкой в руке). Во-вторых, мы интересовались жизнью людей. Довольно трудно терпеть намеки молодых географов, что якобы их предшественники не пользовались статистикой и не были знакомы с образом жизни населения; так вот, это неправда. Нам было хорошо известно, что такое бедность, хотя условия жизни значительно улучшились с 1891 г., когда Совет по перенаселенным районам приступил к работе. Начиная с 1945 г. определенные области Европы в качестве «проблемных районов» стали получать помощь из фондов ЕЭС наряду с помощью национальных правительств, и было полезно внести вклад, пусть и небольшой, чтобы привлечь внимание к этим районам. Мне всегда казалось, что не надо окружать сельскую жизнь ореолом романтики. Столь же бесплодно относить все беды на счет неудачной политической истории Ирландии, тогда как реально требовалось найти путь к сглаживанию противоречий. Более поздняя работа, «Ирландия перед годами голода» (1957), основывалась на материалах, которые удалось найти для десятилетнего периода, предшествовавшего голоду, начавшемуся в 1845 г., в правительственных сообщениях, картах, переписи и других статистических данных8. В то время в исторической географии было принято изучать периоды, давать срезы, привязанные к определенной дате, — вероятно, потому, что общие обзоры многовековых периодов казались поверхностными и неубедительными. В Ирландии существовали безграничные возможности для детальных исследований, и, когда Географическое общество Ирландии начало издавать журнал (вначале под скромным названием «Бюллетень», а затем намного смелее — «Ирландская география»), было приятно оказать помощь в редакционной работе. Редколлегия поступила осмотрительно, сохранив первоначальную ориентацию на освещение ирландского материала, и благодаря усилиям нескольких преданных редакторов журнал завоевал уважение и всемирную известность. После 14 лет, проведенных в Ирландии, мне захотелось вернуться в Англию, отчасти по семейным причинам, и в 1950 г. я с женой и детьми, родившимися в Дублине, приехал в Манчестер. Благодаря работам К. Б. Фосетта, Л. Дадли Стампа, Евы Тейлор и других географы все чаще стали интересоваться проблемами планирования, что и подтолкнуло меня к исследованиям городских агломераций Британии и географических основ проблем планирования. Я, правда, считал, что давать указания специалистам по планированию -— это не дело географов, по крайней мере не такого географа, как я. Точно так же я не разделял того мнения, что географы должны координировать эту работу «сверху» вследствие своей широкой подготовки и способности проникать (хотя бы в довоенный период) в природные и гуманитарные аспекты городской и сельской жизни (последнее — в большей степени, так как изучение городов до войны было весьма поверхностным). Преподавая в Манчестере географию студентам-планировщикам, я обнаружил, что многим из них вскружила голову новизна этого дела и они совершенно игнорировали прошлое. Правда, общение с этими студентами, хорошими и приятными людьми, заставило меня усомниться, следует ли вообще преподавать студентам планирование, потому что для их возраста оно оказывается слишком крепким напитком. (Кажется, один из дворецких у П. Г. Водхауза говорил, что «молодой хозяин еще не созрел для нашего первоклассного хереса».) Аспиранты — другое дело: они видели, что преобразования должны органично сплавлять новое со старым и тем самым сохранить сочетание архитектурных стилей, что делало города Британии столь привлекательными для знатоков. Планирование — разносторонняя деятельность, в которую неизбежно вовлекаются все стороны человеческого опыта. То, что может сделать географ, — это позволить людям взглянуть на жизнь с точки зрения окружающей среды, места жительства и пути от него к месту работы, с точки зрения рекреации, охраны природы и других сторон, обеспечивающих надлежащие условия жизни для всевозрастающего населения. Многие центры городских агломераций Британии изобилуют примерами того, что эти стремления не всегда осуществляются даже при тщательной разработке планов, приводя к резкому сокращению численности населения и его занятости в сфере производства. Возможно, центры городов становятся человеческими пустынями в результате реакции на ужасающую скученность людей и учреждений. Каждое предлагаемое решение проблемы порождает новые трудности, которые не удавалось предвидеть на ранних этапах. Каков бы ни был ответ, было бы самонадеянно полагать, что он может быть найден географами самостоятельно. Дело в том, что многие из нас в течение ряда лет с интересом занимались проблемами благосостояния общества, уровнем жизни людей и убедились, что утопия в один день не возникает. Мы никогда не были, как думают о нас некоторые молодые географы, проповедниками империализма, нетерпимыми к национальным и расовым различиям шовинистами, безразличными к лишениям, бедности и болезням миллионов людей. Преподаватели университета развивают многие направления, и работа над историей географической мысли может показаться отступлением в «тенистые рощи чистой науки». Для меня она началась в 1947 г., когда комитет при Британской ассоциации занялся сбором материала о людях, связанных с развитием британской географии начиная с 1887 г., когда Маккиндер стал преподавать в Оксфорде. В ответ на циркуляр, разосланный нами в поисках информации, поступили немногочисленные, но полезные отклики, а вот на опубликованные в журналах анкеты практически никто не ответил. Тем не менее интерес к географии возрос, и весьма ценным вкладом явилось президентское послание О. Дж. Р. Ховарта географической секции конференции Британской ассоциации в Эдинбурге в 1951 г., содержавшее обзор деятельности этой ассоциации за сто лет. Поступило неожиданное предложение написать работу «Сто лет географии»9 — эта книга была опубликована в 1961 г., а за ней в 1968 г. последовала совместная работа ряда географов «Мастерство географа» 10. На Международном конгрессе в Дели в 1968 г. меня выбрали в состав только что созданной Комиссии по истории географической мысли, позднее проводившей конференции в Лондоне, Манчестере, Эдинбурге, Париже, Варшаве, Ленинграде и Монреале. Наконец, в 1977 г. появился первый выпуск книги «Географы: биобиблиографические исследования», редакторами которой выступали председатель комиссии Филипп Пиншемель, Маргарита Оутон и ваш покорный слуга. Ей предшествовала книга «География: сто лет конгрессов», изданная комиссией в 1972 г. на Монреальской конференции". Такой обширный предмет, как история географической мысли, освещается теперь в многочисленных статьях в разных журналах. Некоторые из них посвящены отдельным географам, другие носят более общий характер — во Франции, США, Великобритании и других странах. За разнузданной клеветой на географов прошлого и их работы, к счастью, последовала новая волна внимания к ним, в значительной степени со стороны молодежи. Вряд ли возможно наметить этапы жизненного пути и сказать, что в одни годы исключительное внимание уделялось одной теме, а в последующие — иной. Мой интерес к проблемам Дальнего Востока сохранялся и в годы войны, когда жизнь резко разделилась на две части — одна проходила в Кембридже в связи с подготовкой «Адмиралтейского справочника», а другая в Ирландии, где все время, свободное от преподавания и административных дел, отдавалось исследованиям Ирландии. Этот интерес сохраняется и по сей день, отчасти благодаря семейным обстоятельствам, хотя сама работа по изучению Китая, столько лет служившая источником вдохновения, ушла в прошлое, поскольку современный Китай совершенно не тот, каким был прежде. Другим, возможно, со временем доведется усовершенствовать знания об этой стране, ибо Китай, подобно России, остававшийся загадкой в течение десятилетий, может оказаться доступным для европейских и американских географов. И в самом деле, есть признаки, что этот процесс начинается. Конечно, каждый географ мечтает о том, чтобы другие продолжили его исследования с того места, где он их закончил, и чтобы у них тоже появилась «привязанность» к району исследований (используя это модное, но трудноопределимое слово). Причины этой привязанности для каждого географа в большей степени зависят от индивидуальных обстоятельств. С молодых лет в нас живет любовь к родным местам, из опыта последующих лет появляется интерес к проблемам жилья, особенно если приходилось наблюдать условия жизни 40 или 50 лет назад. В жизни всегда бывают заметны кардинальные изменения, например ликвидация кварталов трущоб в городах или повышение уровня жизни в сельской местности, но социальные проблемы остаются, и те, кто занимается восстановлением окружающей среды, должны говорить о негативных явлениях. Все преподаватели, как бы ни был их энтузиазм иссушен жизненным опытом, надеются, что творческое рвение студентов будет направлено на практическую деятельность. К счастью, после 1945 г. выпускники-географы стали включаться в разные виды деятельности, помимо преподавательской. В 30-е годы этих альтернатив почти не было, и большинство студентов становились школьными учителями, а многие другие нанимались через Министерство образования на работу в новых университетах. (Именно работа этих людей дала возможность географии широко распространиться в школах и университетах.) Однако различные посты в административных, плановых, коммерческих и промышленных организациях, открытые теперь для выпускников, в то время были недоступны для географов. Географию, как и многие другие дисциплины, в наши дни можно рассматривать в качестве свободного образования, дающего подготовку для дальнейшего специализированного обучения или работы. Среди географов распространены представления о более совершенном устройстве мира. Роксби связывал их с гармонией человеческих рас и со всеобщим братством как одной из жизненных основ, Флэр — с плановой экономикой как следующей стадией в длительной эволюционной борьбе, идущей с незапамятных времен, и со свободным образованием, лишенным предубеждений, в качестве основы дальнейшего просвещения. Чизхольм рассматривал экономическое развитие мира при «интеллигентном» использовании капитала как путь решения проблем бедных и обездоленных. Патрик Геддес со своими последователями видел этот путь в планировании мирового хозяйства с учетом интересов всех людей. Маккиндер занимался поисками политического решения, чтобы создать сообщество, в котором было бы невозможно возникновение власти, угрожающей миру во всем мире. Стамп был прагматиком, убеждавшим, что все дело в землепользовании, и занимавшим сперва пессимистическую позицию в вопросе о возможности прокормить население земного шара, но позже, как показано в «Нашем развивающемся мире» (1960), склонным к осмотрительному оптимизму '2; его работа основывалась на фактических исследованиях и благожелательном отношении ко всему миру. И можно ли в самом деле поверить словам одного географа (ныне здравствующего, поэтому не буду называть его имени), что экономические мотивы в конце концов перевешивают все остальные? Я готов допустить, что Стамп слишком далеко заходил в своем прагматизме, ибо он любил говорить, что никогда не имел времени прочитать «Сущность географии» Хартшорна и поэтому не очень понимал, что же в действительности представляет собой география. Но так или иначе, он был великодушным и хорошим человеком, искренне желавшим показать своими изысканиями и действиями, что можно сделать для развития ресурсов общества в целом. Реализация большинства подобных взглядов кажется невозможной. Книга Хартшорна «Сущность географии» (1939) отразила распространенное в то время преклонение перед региональной географией и охватила различные аспекты окружающей среды и жизни общества |3. Бунт против региональной географии был вызван не только непродуманностью многих предполагаемых связей, но также и полной невозможностью удовлетворить требование полноты исследования. И позднее, когда после второй мировой войны некоторые географы заявили о том, что нашей функцией является обобщение данных, собранных специалистами разных направлений, и тем самым планирование — это дело географов в силу характера их подготовки, то эти взгляды также не получили поддержки даже среди географов. Почти все публикации по региональной географии, за редкими исключениями, казались банальными и неубедительными и тем самым способствовали развитию систематических исследований, которые оценивались некоторыми как отход к узкой специализации, с постоянным дроблением общественной и физической географии, по мере того как исследования выявляли новые сложные и неопределенные моменты там, где раньше все казалось очевидным. Тем самым существовала необходимость и в региональном подходе, проявившаяся в развитии региональной науки, в растущем интересе экономистов, социологов, политологов, специалистов по планированию и многих других специалистов к географии, занятой проблемами создания более справедливого общества в национальном и интернациональном масштабах и изучением образа жизни людей в различных природных условиях реального мира. Люди не существуют в виде обособленных наций, городского населения или промышленных коллективов. Это всегда индивидуумы, неизбежно объединенные в общественные, экономические или промышленные сообщества. В определенной степени региональные исследования и малых, и больших территорий предоставляют возможность изучать людей во множестве различающихся обстановок; такой подход неизбежно раскрывает неравенство в человеческом обществе. Маккиндер в своей книге «Британия и британские моря» (1902) сосредоточил внимание на столичных и промышленных районах Англии, а к 1980 г. стало очевиднее, чем когда-либо раньше, что, в общем, больший рост безработицы происходит как раз в его «индустриальной Британии», которая во времена Маккиндера переживала свои лучшие дни, но теперь озадачена массой сложных проблем. Нет необходимости отмечать, что, за исключением некоторых ремесленных городских районов, почти вся «столичная» Англия выбирает в парламент консерваторов, тогда как лейбористы получают поддержку в промышленных районах Англии (кроме самых богатых районов), Шотландии и Уэльса. Использование статистических подходов предполагает необходимость тщательного анализа точных данных. О расширении городских территорий уже упоминалось выше, и, в самом деле, в период между двумя мировыми войнами многие города удвоили свою площадь при отсутствии заметного увеличения численности населения, а в ряде случаев — даже при его уменьшении. Существенной характеристикой является число домохозяев, которым часто пренебрегают; дело в том, что семьи становятся меньше и теперь многие бездетные пары и даже одиночки живут в отдельных домах. Вслед за сносом трущоб начались злополучные эксперименты по застройке этой территории: в 50-х годах символом благополучия муниципальных властей были многоэтажные блочные дома, но многие ли хотят теперь в них жить? Благонамеренные руководители потерпели поражение от самого элементарного человеческого свойства — способности к восприятию. Люди представляют обстановку, в которой хотели бы жить, и в пределах финансовых возможностей делают все, чтобы приблизиться к своему идеалу. Любой географ, занимающийся общественными отношениями, постоянно сталкивается с меняющейся обстановкой и может найти удобный выход в модели или парадигме. Некоторые и в самом деле боятся, как будто могут упустить какую-то парадигму. Любой географ переживает времена общественных, экономических, политических изменений и научного развития. Обозревая свой жизненный путь, он может решить, что все это вовсе не то, чего он ожидал, вероятно, благодаря новым возможностям, открывшимся вследствие таких обстоятельств, как переезд в другую страну или переход в другой университет. Учитывая, что он хотел бы сохранить профиль своей научной деятельности, так легко скрывающийся за грузом преподавательских и административных дел, не следует опасаться недостатка тем, на которые стоило бы обратить внимание. Некоторые из них появятся в процессе преподавательской деятельности, и последующее исследование позволит улучшить ее качество. Он может быть удовлетворен специализацией, а может хотеть чего-нибудь еще. Некоторые противоречия, как, например, между региональным и систематическим подходами, выглядят смехотворными для тех, кто считает, что имеет значение лишь та работа, которая выполнена им самим и несколькими друзьями, а возможно, собственными учениками. Для меня географические исследования всегда связаны с конкретными районами и людьми на трех пространственных уровнях. Первый из них — глобальный, так как стремление наших викторианских предков к познанию мира вполне актуально и теперь. Второй уровень — национальный или связанный с группой стран, например Скандинавией, Индийским субконтинентом или даже Великобританией и Ирландией. При такой группировке существует возможность заняться и региональными и тематическими проблемами, постоянно взаимопроникающими друг в друга. Третий уровень — локальный, и его осознание всегда способствовало повышению роли географии. Поверхностные обобщения в области географии городов, часто сводившиеся к простому историческому обзору с несколькими ссылками на конкретные места, положение и морфологию городов, были вытеснены углубленными исследованиями закономерностей размещения тех или иных явлений в городах, отдельных кварталах и центрах. Аналогичным образом детальное картографирование, изучение отдельных ферм, урожайности, а также природных условий в сельской местности позволило перейти от интуитивных догадок к обобщениям, основанным на точных фактических данных. Если бы меня спросили, что было решающим в моей продолжительной деятельности, я ответил бы: полевая работа. Впечатления школьных лет повлияли на всю дальнейшую жизнь, поскольку мы учимся задавать вопросы по существу и изучать какую-либо местность, спрашивая, почему дороги проложены в столь неверных направлениях, почему старые поселения возвышенностей Глэморгана приурочены к холмам, а не долинам, почему даже в развитых промышленных районах на крутых склонах холмов сохранились естественные леса, самовозобновлявшиеся с течением времени и никогда не подвергавшиеся вырубке, почему железные дороги «боролись» за редкие ровные участки земли в угленосных районах, в то время как заброшенные и изрезанные оврагами земли становились ареной расцвета промышленности. Вот это и была география — региональная и общественная, направленная на изучение и самого ландшафта, и преобразующих его людей. Ответы на некоторые подобные вопросы лежат в экономической истории, и это не более удивительно, чем то, что человек, занимающийся историей войн, может найти в географии ответы на свои вопросы. Ненужные железные дороги в некоторых долинах соперничали в вывозе угля в то время, когда только начиналась разработка богатых залежей, горы промышленных отходов накапливались даже в долинах, где земля была дешевой, а доходов и так хватало, когда казалось, что добыча угля будет продолжаться вечно, а неизбежный в конце концов спад производства выглядел столь же невероятным, как высадка человека на Луну. Когда оказываешься за пределами своего дома или другой непосредственно знакомой местности, неизбежно возникает острая, часто чрезмерно острая зависимость от карты. В банальной истине «карта — инструмент географа» при всех достоинствах таится определенная угроза. Карта — это всего лишь документ, показывающий что-то одно и совершенно игнорирующий остальное. Возникает тенденция к утрате взгляда на страну и людей, к получению из карты данных, которых она не содержит, к обобщениям с большой долей воображения, даже догадок. Например, когда я работал в Ирландии, изучая расселение и миграции, основным географическим вопросом оставалось все то же: как они отражаются в облике ландшафта, что видят люди? Не столь важно, далеко ли и часто ли ездят люди, а то, как они ездят и что видят при этом. Вполне возможно отвлечься от реальности, находясь в аудитории: это даже легко, однако на полевых работах это сделать очень трудно. Поэтому остальные преподаватели согласятся со мной, что полевая практика любой продолжительности — от нескольких часов до нескольких недель — это время, потраченное не напрасно, однако некоторые студенты могут проявить при этом близорукость. Для тех, кто начал работать 50 лет назад, исторический подход выглядит решающим, а исторические и региональные работы Видаля де ла Блаша и других — блестящие примеры взгляда на современный ландшафт как и на конечный продукт многовекового развития человеческих усилий и опыта. Ни на момент нельзя усомниться, что географы должны быть заинтересованы в истории, а некоторые — ив других областях знания, существенных для их исследований, — в экономике, социологии, геологии, ботанике, зоологии и даже психологии и философии. Хотелось бы избежать дискуссий о границах между научными дисциплинами, поскольку все это деление крайне условно. У географии есть свое поле деятельности, но оно неизбежно связано с другими науками. Она имеет дело с пространством и человеком во времени, понимая, что именно на человеке пересекается большая часть исследований. География многое может дать другим наукам и многое получить от них. Она охватывает современные изменения лика Земли и его прошлые изменения, изучая природные механизмы и накладывающиеся на них человеческие решения. И коль скоро такие исследования дают хотя бы некоторым географам надежду внести пусть и небольшой, но вклад в совершенствование нашего мира, предоставляя окружающим возможность как минимум лучшего понимания его, то их работа становится чем-то большим, нежели просто мечта или призрак.

Последнее обновление ( Thursday, 16 April 2009 )

 

< Пред.		След. >