География

Глава 6. В зеркале памяти (Джон Б. Лейли, США).

Thursday, 09 April 2009

Общение с Джоном Лейли, который в работе географа видел столь «исконный и всеобъемлющий» интерес, было истинным удовольствием и подлинным откровением. Обстоятельства его учебы возрождают в памяти дискуссию о проблемах образования в США, тогда как дальнейшая профессиональная карьера Лейли была связана с другим регионом страны. Уроженец Среднего Запада США, он поступил в колледж в Маунт-Плезанте (штат Мичиган), где Р. Д. Колкинс пробудил в нем интерес к живой и неживой природе. Это была география в духе Дэвиса — то, с чем Лейли впоследствии столь убежденно боролся. В 1922 г., работая на полевом стационаре Управления землепользования штата Мичиган, он попадает под влияние идей Карла Зауэра, пригласившего его на работу в университет Беркли, где развернулась вся его последующая деятельность. Студенты географического факультета в Беркли запомнят Джона Лейли, его научные критерии, преданность полевым исследованиям и преподаванию. Преподавание он рассматривал как главное дело всей жизни, и большая часть его исследовательских интересов в сфере климатологии и физической географии складывалась из опыта лекционных и семинарских занятий. Свободно владея немецким и французским языками и будучи одним из первых американских географов, развивавших связи со Скандинавией, Лейли обладал широким диапазоном интересов — от топонимики до истории развития научных концепций, от Тихоокеанского побережья США до Балтийского моря. Джон Б. Лейли, США В ЗЕРКАЛЕ ПАМЯТИ Поступая в сентябре 1919 г. в педагогический институт Центрального Мичигана (ныне Центрально-Мичиганский университет), я вовсе не помышлял ни о какой научной карьере. Крайне стесненное материальное положение не позволяло мне рассчитывать на нечто большее, чем получение диплома преподавателя высшей школы. Незадолго до этого я вернулся из Франции и летом был демобилизован; я выбрал это учебное заведение в Маунт-Плезанте, потому что оно было ближайшим и самым недорогим из тех, что я знал и где я бы мог продолжить обучение. Небольшой суммы оставшихся армейских денег хватало на скромную оплату и жизненные нужды до тех пор, когда я смогу зарабатывать больше. Поскольку мне не на кого было рассчитывать, я смог продержаться в течение учебного года, лишь работая на полставки лаборанта в конструкторском бюро. Мне предстояло прослушать один или два курса по географии. Читал эти лекции Р. Д. Колкинс (1883—1955), ранее изучавший геологию и географию в Чикагском университете под руководством Т. К- Чемберлена (1843— 1928) и Р. Д. Сэлисбери (1858—1922) в начале нынешнего века. Лекции Колкинса были в основном посвящены физической географии, и, кроме того, он вел несколько курсов по геологии. Его лекции интересовали меня больше других, хотя как человек, выросший в сельской местности, я проявлял интерес ко всем естественным наукам. Основное внимание он уделял наблюдению за материальными объектами и непосредственному контакту с ними, нежели изучению текстов: его коллекция учебных материалов — карт, инструментов, образцов горных пород, минералов и полезных ископаемых — была лучшей из всех виденных мной на географических факультетах. Пожалуй, самым полезным из его курсов была методика полевых исследований в весеннем семестре с экскурсиями по субботам. Задание, которое он дал своей группе во время одной из таких прогулок, иллюстрирует его манеру преподавания. С холма, возвышавшегося над долиной реки Чиппева, которая протекала через Маунт-Плезант, Колкинс указал нам на останец неподалеку от нашего наблюдательного пункта и предложил нам сходить туда, осмотреть его и по возвращении рассказать, как он образовался. (Это был остаток цоколя меандра, прорезанного рекой в позднем плейстоцене, когда она протекала на более высоком уровне, там, где теперь находится озеро Гурон.) Колкинс давал студентам распространенное в то время определение географии: в нем говорилось о «связях», существующих между окружающей средой и организмами, в первую очередь людьми. Это определение мне не нравилось: физические компоненты природы были видимы и осязаемы, а абстрактные «связи» мной не воспринимались. Вне всякого сомнения, некоторые мои последующие пристрастия развились из негативного отношения к этому определению географии, которое, как я узнал много позже, было сформулировано Вильямом Моррисом Дэвисом (1850—1934) примерно в те годы, когда Колкинс был аспирантом в Чикаго. Колкинс стал присматриваться ко мне и весной 1920 г. предложил отправиться на следующий год в Мичиганский университет. В Маунт-Плезанте мне удавалось просуществовать без особого труда, но проблема жизни в Анн-Арборе беспокоила меня, так как жизнь была значительно дороже. Но Колкинс помог мне выйти из этого затруднения, порекомендовав меня ассистентом на кафедру геологии университета; я принял это предложение. Студент младших курсов гуманитарного колледжа в большом американском университете оказывается перед проблемой выбора из ошеломляющего количества курсов. В Мичиганском университете были чрезвычайно гибкие требования к получению степени бакалавра: студент просто должен был набрать необходимое число «пунктов», небольшая часть которых попадала бы в каждую из групп предметов, определенных как «гуманитарные», «общественные», «естественные» науки. Я прежде всего выбрал предложенные курсы по геологии и минералогии, записавшись на остальные исключительно для расширения кругозора. Я пренебрег возможностью изучать математику и физику, которые понадобились мне в последующие годы, зато некоторое формальное образование в области философии, несомненно, усовершенствовало мои наклонности к критическому мышлению. Я сожалею также о том, что не стал заниматься древнегреческим, хотя со школы довольно хорошо владел латынью. Значительно улучшились мои знания французского и немецкого; возможность свободно читать на этих языках была одним из главных итогов моего обучения в университете. Я не придавал большого значения получению степени бакалавра, поскольку понимал, что не приобрел ни высокого уровня в какой-либо области науки, ни всеобъемлющего широкого образования. При кафедре геологии в Анн-Арборе было небольшое географическое подразделение, руководимое Карлом За-уэром (1889—1975), пришедшим в университет в 1915 г. сразу после получения докторской степени в Чикагском университете. Негативная реакция на то определение географии, которое я слышал в Маунт-Плезанте, не способствовала моему интересу к его работам. Но летом 1922 г. я познакомился с Зауэром, когда он проводил первый экспериментальный сезон полевых работ в Управлении экономики сельского хозяйства штата Мичиган и предложил мне на лето должность полевого ассистента. Эта работа оказалась весьма полезной для меня, так как я приобрел опыт полевого картографирования и познакомился с формами гляциального и флювиогляциального рельефа, которые я никогда раньше не видел. В результате работы с Зауэром я стал посещать два его курса в следующем учебном году, после чего он пригласил меня на полевые работы летом 1923 г. с целью географического изучения части Кентукки, которое он предпринимал для Геологической службы этого штата. Однако уже весой 1923 г. произошло событие, определившее мою дальнейшую судьбу. Зауэр занял пост профессора географии в Калифорнийском университете в Беркли и предложил мне должность младшего преподавателя там же, с перспективой работы над докторской диссертацией. Мое предубеждение в отношении географии было смягчено знакомством с талантливым ученым, и он окончательно рассеял мое сомнение, заверив меня, что я буду свободен в выборе направления исследований. Надо сказать, что он, однако, порядком переоценил меня, попросив начать занятия по климатологии и картографии, о которых я знал ничтожно мало или даже ничего. Тем не менее я с радостью принял его приглашение и уже весной начал штудировать по книгам незнакомые для меня предметы. Так началась моя долгая совместная работа с Зауэром, которая была прервана лишь его смертью в 1975 г. В Беркли он практически создал кафедру, отвечавшую его взгляду на географию, отличавшемуся к моменту ухода из Анн-Арбора от того, который он прививал студентам в Чикаго. Свою новую концепцию географии он определил в монографии «Морфология ландшафта», которую начал писать в первый год работы в Беркли1. В этой программной работе он отказался от рассмотрения «связей» и «влияний» — направления, в течение многих лет преобладавшего в научной географии в Соединенных Штатах, — и поставил перед географией задачу интерпретации важнейших составных компонентов ландшафта как природного, так и культурного происхождения при помощи методов, подходящих для каждого класса явлений. Я с радостью поддержал новое направление, хотя у меня и были некоторые оговорки по поводу того, что Зауэр исключал физические процессы из компетенции географии. Моей первой и неотложной задачей была разработка курсов климатологии и картографии: предстояло найти свой путь, не располагая образцами для подражания. Естественно, я находился в сильной зависимости от прочитанного, а читал я колоссально много, особенно немецкой и французской литературы. В дополнение к моей преподавательской деятельности (на неполной ставке) Зауэр поручил мне вести занятия в небольшой, но сплоченной группе его аспирантов. Мы были изолированы от остальной американской географической науки как расстоянием, так и серьезными расхождениями Зауэра с представлениями и деятельностью, распространенными среди наших современников, поэтому чтение, преимущественно иностранной литературы, было главным источником нашего интеллектуального развития. Мы читали не только новые работы по географии, но и литературу прошлых лет. Присущее Зауэру чувство историзма, уже проявившееся к тому времени при изучении культурных ландшафтов, описанных им до отъезда со Среднего Запада, распространялось и на его концепцию географии в целом. Имена Страбона, Варениуса, Риттера, Гумбольдта и Пешеля звучали на кафедре чаще, чем имена наших американских современников. Этот список имен современников включал в 20-х и начале 30-х годов В. М. Дэвиса и Эллен Черчилл Семпл (1863—1932), двух наиболее значительных географов США того периода. Я познакомился со многими работами Дэвиса и участвовал в работе семинара, который он вел в качестве приглашенного профессора на кафедре геологии в Беркли в то время, когда я был аспирантом. Зауэр не доверял геоморфологии Дэвиса на том основании, что она была больше дедуктивной, чем основанной на фактических наблюдениях. Никаких работ мисс Семпл я в тот период не читал, пока не познакомился с ними уже только как с частью истории американской географической науки. Хотя Зауэр был знаком с ней по Чикагскому университету, но еще до прихода в Беркли отказался от ее механистической интерпретации «географических воздействий». Он передал свое, в целом невысокое, мнение об американских коллегах своим студентам, чем, вероятно, вселил в нас чрезмерную самоуверенность, от которой впоследствии мы позже избавились. Студентам Зауэра предоставлялась полная свобода выбора направления деятельности. Первое знакомство с географией в Маунт-Плезанте и всеобъемлющие обзоры Зауэра выработали у меня сильную антипатию к определениям географии, ограничивающим сферу ее деятельности. Такие определения, вводившиеся в Америке в основном В. М. Дэвисом, не были, судя по всему, вызваны ни гносеологическими причинами, ни существованием комплекса исследований, требовавших нового разграничения, а только желанием утвердить самостоятельное и бесспорное место географии в системе американских университетов. В своем торжественном послании Ассоциации американских географов в 1955 г. Зауэр описал ту интеллектуальную атмосферу, к созданию которой он так стремился и в значительной степени в этом преуспел. Там говорилось в общих чертах и о его собственном образовании, продолжавшемся всю жизнь, и о принципах, которым он следовал, руководя студентами на их творческом поприще. Несмотря на полную свободу мнений, большинство учеников Зауэра, вероятно, в выборе предмета своих докторских диссертаций руководствовались его советами. Он не давал прямых указаний, а скорее намекал ученикам, и решение они принимали самостоятельно. Моя диссертация — тоже результат такого косвенного влияния. Зауэр находился под сильным впечатлением от некоторых работ Стена де Геера (1886—1933), работавшего тогда в Стокгольме, и подал мне мысль воспользоваться стипендией Американо-Скандинавского фонда, которая дала бы мне возможность провести год у де Геера. Получив эту стипендию, я в 1925 г. отправился в Швецию. Там с помощью де Геера собрал материал для диссертации, которую завершил в 1927 г. Получив в 1927 г. степень доктора наук и постоянную преподавательскую должность, я стал работать с полной учебной нагрузкой. До послевоенных лет наша кафедра была довольно малочисленной, и для обеспечения широкого диапазона дисциплин каждому из нас приходилось преподавать разные предметы, вместо того чтобы ограничить себя узкой специализацией. Я вовсе не сожалел об отсутствии возможности специализироваться; мне даже нравилось в течение недели переходить с одного предмета на другой. Однако я обнаружил, что не могу вести регистальные курсы на уровне, который удовлетворял бы прежде всего меня самого, и после нескольких попыток стал избегать их. Мне всегда не хватало собственных наблюдений, для того чтобы судить о регионе значительного размера, а рассказывать о местах, которых не видел своими глазами, для меня было неприемлемо. Преподавание я всегда рассматривал как свою первостепенную обязанность; научная работа и подготовка публикаций были моим занятием в свободное время. В течение года большую часть времени, остающегося от занятий, я проводил за подготовкой учебного материала. Я стал рассматривать лекции как недостаточно эффективное средство обучения студентов, а ведь главное, что может преподаватель, — это дать студентам возможность учиться. Мало кто из студентов умеет записывать лекции достаточно хорошо, для того чтобы этими конспектами можно было потом воспользоваться. Я предпочитал давать студентам воспроизводимый материал — записи, карты, графики, различные виды упражнений — и использовал семинары для дискуссий и ответов на их вопросы. Несмотря на все предпринятые попытки, я весьма сомневаюсь, чтобы студенты моих групп хорошо запомнили меня как преподавателя. Один из наших бывших студентов, недавно завершивший карьеру университетского преподавателя, как-то в разговоре со мной заметил, что в хорошем преподавателе должно быть что-то от актера. Я же не обладаю достаточным сценическим или ораторским искусством, чтобы удовлетворять этому требованию. Более того, мне никогда не хватало времени, чтобы подготовиться к занятиям так, как мне бы хотелось. Думаю, что я лучше всего проводил занятия после выхода на пенсию, посещая Беркли и другие места в качестве приглашенного профессора, когда я вел только один или два курса и имел поэтому достаточно времени для подготовки. Убедившись, что студенты гораздо больше получают от собственной деятельности, нежели от работы преподавателя, я направил усилия на развитие тех ее видов, которые приносят видимые результаты: расчетные или географические работы или написанные тексты. В этом отношении наиболее удовлетворительными казались мои курсы по картографии, в которых основная работа выполнялась в лаборатории. Даже те студенты, которые вначале не имели достаточного опыта черчения, всегда делали значительные успехи в течение семестра. Наилучшая обстановка для плодотворного взаимодействия между студентами и преподавателями создается на занятиях в форме семинаров, когда маленькая группа собирается за одним столом. В Беркли мы были свободнны в выборе тематики семинара. Я использовал их в основном для того, чтобы расширить круг материалов, предоставленных студентам, за пределы того, что они получали на более формальных курсах. Во время одного из первых семинаров я познакомил студентов с работой Вальтера Пенка «Морфологический анализ» (1924) задолго до ее выхода на английском языке. Я устно переводил основные части книги параграф за параграфом и предоставлял студентам возможность обсуждать идеи Пенка. Несколько >аз я посвящал семинары океанам, уделяя особое внимание их влиянию на климат, столь ярко выраженному на Тихоокеанском побережье США. В некоторых случаях я направлял внимание студентов на изучение географических названий. Знакомясь с ними по старой книге Айзека Тейлора «Слова и места», а с американскими — по работе «Имена на карте страны» Джорджа Стюарта, студенты всегда находили много интересного в названиях. Я достаточно хорошо знал европейскую литературу по топонимике, для того чтобы объяснить происхождение характерных названий на топографических картах Англии, Швеции, Дании, Германии и Франции, которые я давал студентам для изучения. Зауэр использовал свои семинары для иной цели. Он обычно рассматривал материал, над которым работал в данное время: семинары давали ему возможность изложить свои идеи устно, прежде чем доверить их бумаге. Они помогали студентам увидеть зрелого ученого в работе и часто подсказывали темы для их диссертаций. Его уверенность в способности студентов находить собственный путь приводила к тому, что он не замечал их недостатков в областях знаний, не относившихся к диссертационной работе. Я же был более внимателен к их общему образованию, сознавая при этом собственные недостатки. Напутствуя студентов, я обычно говорил: «Сперва станьте образованными людьми, а потом уже думайте о специализации». Со временем я стал преподавать вместо Зауэра курс истории географии, который находил близким по духу и продолжал вести его до выхода на пенсию. Объем материала огромен, и поэтому требовался определенный выбор, особенно в полугодовом курсе для дипломников, проводившемся в форме семинаров. После неудачной попытки охватить большой объем за небольшое время я постепенно ограничил свой курс историей географической науки в США, которой Зауэр вообще никогда не уделял внимания. У меня были две причины для этого: эта часть истории географии была наиболее близка студентам и при ее изучении они не зависели от умения читать на других языках, кроме английского. Многое еще предстоит сделать в изучении истории американской географической науки. Вильям Уорнтц создал превосходный обзор того, что он называл ее «первым циклом», но оставил в значительной степени без описания «второй цикл», продолжающийся в настоящее время3. В большинстве работ, касающихся развития американской географической науки, основное внимание слишком тесно приковано к тому, что называлось географией в учебных курсах и на обложках книг. Представления, изложенные в учебниках по физической географии в 70-е годы XIX столетия Арнольдом Гюйо, М. Ф. Мори и Э. Дж. Хьюстоном, являются лишь одной частью ранней фазы «второго цикла» Уорнтца. Однако более заметная часть — это то, что В. М. Дэвис (в защиту этимологии) называл «физиографией», преобладавшей в наших учебниках с середины 90-х годов XIX в. и до 20-х годов XX столетия. Корни физической географии Дэвиса лежали главным образом в исследованиях западных территорий Соединенных Штатов, выполнявшихся отдельными экспедициями, объединенными впоследствии в постоянную Геологическую службу. Изумительные формы рельефа аридного Запада, их структуры, отчетливо различимые при отсутствии лесов и почвенного покрова, позволили Дж. У. Пауэлу (1834—1902), Дж. К. Гилберту (1845— 1918) и другим сформулировать принципы формирования морфоскульптур, совершенно преобразившие геоморфологию. Достаточно сравнить книги, написанные Дэвисом или его последователями и опубликованные в 90-х годах прошлого столетия4, с работами их предшественников в 70-е годы XIX столетия, чтобы увидеть глубокую трансформацию, которую претерпела американская физическая география под влиянием новых наблюдений и обобщений, полученных на основе «съемок» Американского Запада. Формам рельефа, представленным теперь в виде результата действия тех или иных процессов, а не просто описательно, отводилось больше места, чем другим компонентам земной поверхности. (Из двух источников, указанных в ссылке, эта диспропорция более явно выражена в работах Тарра, нежели Дэвиса.) Публикации Геологической службы и ее предшественников составили большую часть литературы, цитируемой в этих источниках. Это была именно та география, которая заняла место в университетах США, обычно на кафедрах геологии, и акцентировала внимание на формах рельефа. Я подчеркивал эти исходные моменты в своих лекциях по истории географии, направлял внимание студентов на обширную литературу с описанием исследований, выполненных на Западе, и на развитие нашей географии в учреждениях геологического профиля. В частности, я предоставил их вниманию Натаниэля Саутгейта Шалера (1841 —1906), учителя В. М. Дэвиса, чей диапазон интересов и пристрастий был неизмеримо шире, чем у Дэвиса. Он был наиболее выдающимся посредником между полевыми исследованиями второй половины XIX столетия, формально геологическими, но фактически включавшими географию, и географической наукой. Колоссальный объем новой информации о рельефе земной поверхности редко включался в учебники до появления нового восприятия Земли как дома человечества, говоря словами, еще встречающимися в нашей литературе. В. М. Дэвис кажется ответственным за это новое направление, но я не сомневаюсь, что он унаследовал его от Арнольда Гюйо (1807—1884). Гюйо учился в Берлине у Карла Риттера, и его блестящие лекции, опубликованные в работе «Земля и люди» (1849) и печатавшиеся в последующих изданиях в начале нынешнего столетия, были наиболее яркой демонстрацией идей Риттера, увидевших свет в США. Примеры мнимых связей человека и природы, заимствованные у Гюйо, часто встречаются в учебнике Дэвиса, опубликованном в 1898 г. В предисловии Дэвис определяет географию как «изучение Земли применительно к человеку» и физическую географию — как «изучение физической среды обитания людей». Природные особенности Земли «не могут быть представлены вне того влияния, которое они оказывают на образ жизни людей». В его работе содержится полный набор терминов, столь любимых природными детерминистами последующих десятилетий, от мягкого «влиять» — к «воздействовать» и далее — к жестким «контролировать» и «определять». Изложение Дэвисом природных свойств суши восхитительно, написано в его ясной и логичной манере и проиллюстрировано изысканными рисунками. В противоположность этой основе его примеры влияния природы земной поверхности на образ жизни людей кажутся притянутыми за уши, а не связанными логической необходимостью. Дэвисовский вариант древнего и содержательного термина «география» господствовал в американской географической теории в течение всей моей карьеры. Сталкиваясь с ним время от времени, я часто чувствовал себя за рамками географии, так как мой интерес к Земле не связывался с присутствием на ней человека. Такое определение, как мне кажется, выражает чрезмерное самодовольство; с его помощью можно точно так же описать Землю как дом (или мир) дубов или ящериц. Я полагаю, что его корни лежат в теологическом утверждении о сотворении Земли для использования ее людьми, выраженном в работах Риттера в облачении, заимствованном из постдарвинской этнографии конца XIX в. Оно явно преследовало ту же цель, что и другие ограниченные определения. Если определение географии, данное Дэвисом и признававшееся в течение долгого времени, смущало меня, то упоминание в современных работах о нашей науке как об «общественной» просто расстраивало. Вне всяких сомнений, Земля не является общественным явлением. Не многие из тех, кто присутствовал на встрече бывших студентов Карла Зауэра в Сан-Диего летом 1973 г. по случаю празднования пятидесятой годовщины его появления в Беркли, смогут забыть его прощальное напутствие: «Помните, география не общественная наука и не наука о поведении, это наука о Земле». Некоторые черты земной поверхности действительно имеют искусственное происхождение, и при их объяснении необходимо обращаться к человеческой деятельности. Но требование объяснять на основе этого фактора преобразования, как написано в подзаголовке книги Джорджа Перкинса Марша «Человек и природа» (1864), по отношению к науке, связанной с Землей самим своим названием, выглядит все же преувеличением, апелляцией к доктринам психологии человека. Антропогенные преобразования стоят в одном ряду с другими изменениями природы Земли за ее долгую историю, вызванными живыми организмами: преобразованием углекислого газа, создавшим атмосферный кислород, накоплением осадочных толщ органогенного происхождения, возникновением и сохранением почв благодаря деятельности растений, наконец, изменениями в растительном покрове, вызванными травоядными животными. Экономическая география, бурно развивавшаяся на протяжении моей научной деятельности, не представляла для меня интереса, и я мало что читал из этой области. Основная потребность в получении средств к существованию из того, что предоставляет Земля, очевидна как для человека, так и для остальных живых существ. Но пути их извлечения определяются культурой, а не самой Землей. Я предпочитал оценивать различные культуры и их проявления с гуманитарной точки зрения, в широком смысле этого слова, а не с позиции общественных наук, лелеющих надежду найти механические объяснения деятельности людей. Под гуманитарным взглядом я понимаю признание человека и интерес к его неограниченным возможностям варьировать и усложнять элементарные процессы жизни и мышления за пределами непосредственной необходимости посредством случайных открытий, диффузии нововведений и постепенных неосознанных преобразований. Эти изменения, подобно всем процессам в истории человечества, носят случайный характер; не то чтобы они были совершенно непредсказуемы — задним числом их вполне можно объяснить. В годы становления американской географической науки можно было бы создать гуманистический взгляд на человечество и его роль в преобразовании вещества и энергии на земной поверхности на основе идей Н. С. Ша-лера в том виде, как они выражены в его книге «Человек и Земля» (1906). Но его ученик Дэвис предпочел механистическую концепцию «контроля» со стороны природной среды и «реакции» организмов. Со временем закат природного детерминизма освободил место для гуманистической культурной географии, но надежда на сохранение элементов детерминизма не исчезла. Даже в такой неблагоприятной обстановке география культуры достигла некоторых успехов в нашей среде, например в морфологических исследованиях поселений — как отдельных, так и агломераций — и таких компонентов культурных ландшафтов, как дома, фермы, изгороди и земельные участки. Я никогда не терял интереса к культурной географии и даже иногда преподавал ее студентам, хотя мои собственные работы в этой области, написанные много лет назад, были весьма скудны. Меня привлекали не столько экономические интерпретации, сколько рассмотрение субъективных, эстетических мотивов. Такие отрасли знания, как история искусств и техники, казались мне наиболее близкими к культурной географии. На мое мышление повлияло не только впечатление от культурных ландшафтов Европы, но также и ранние работы Льюиса Мэмфорда по истории американской культуры, особенно «Палки и камни» (1924) и «Коричневые десятилетия» (1931), в которых он возродил память Дж. П. Марша и оценил Н. С. Шалера как выдающуюся фигуру в истории географии. Я принимал весьма незначительное участие в работе организаций, представлявших американскую географическую науку. В качестве члена Ассоциации американских географов я иногда посещал ежегодные совещания и время от времени включался в ее официальную деятельность. Но после того, как членство в ней стало доступно всем желающим и их число в последующие десятилетия возросло до нескольких тысяч, конференции стали проводиться в крупных отелях и утратили свою привлекательность вместе с былой академичностью. Я нашел больше удовлетворения в работе нашей региональной организации — ассоциации географов Тихоокеанского побережья. Во всяком случае, региональные рамки предохраняли ее от гигантизма, развившегося в национальной ассоциации, и вторжения ненаучных, иногда даже антиинтеллектуальных тенденций, которые такой гигантизм порождают. Вследствие открытого и широкого взгляда на географию, свойственного кафедре университета в Беркли, следовавшие одна за другой волны модных направлений проходили мимо нас, и эффект их был незначителен. В самом деле, можно убедиться в том, что в длительной перспективе эти моды, очень громко восхвалявшиеся при их появлении, только на короткий период затмевали «исконный и всеобъемлющий» интерес, неустанно пропагандировавшийся Зауэром. Не исключено, что я заблуждаюсь, но создается впечатление, что в наши дни география меньше связана разными ограничивающими определениями, чем в годы юности. Мне особенно приятно видеть внимание, уделяемое элементам земной природы, исключенным в свое время из содержания географии, но никогда не подавлявшимся целиком. В своем обращении к коллегам, названном «Воспитание географов», которое я уже цитировал, Зауэр заметил: «Думаю, что разнородность — это свойство нашей натуры». Я уверен, что здесь, как и во всем этом очерке, Зауэр имел в виду свою кафедру в Беркли: самого себя, тех, кого он выбрал себе в сотрудники, и студентов, пришедших на факультет. Только доброжелательное отношение к «различным темпераментам и интересам», говоря словами Зауэра, дало мне возможность занять достойное место в научном мире, несмотря на недостаточное образование.

Последнее обновление ( Thursday, 16 April 2009 )

 

< Пред.		След. >