География

Глава 5. Творческая атмосфера в учебных заведениях (Клайд Кон, Лесли Хьюис, Марвин Майксел...)

Thursday, 09 April 2009

Глава 5 ТВОРЧЕСКАЯ АТМОСФЕРА В УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЯХ1 Марвин Майксел. Преподаватели всегда склонны рассказывать о самих себе и интересоваться друг другом. В последнее время это стремление, возможно, даже несколько усилилось, потому что мы знаем, что возможности для роста весьма ограничены и останутся таковыми в течение многих десятилетий. Мы хотим поговорить здесь о влиянии обстановки, в которой проходит подготовка аспирантов, попытаться привлечь собственный опыт и немного поразмышлять о том, какие условия могли бы быть идеальными или хотя бы приемлемыми для научного творчества. Все собравшиеся здесь владеют солидным багажом интересного опыта. Я сам начинал с аспирантуры в двух крупных государственных университетах в Калифорнии сразу после окончания второй мировой войны. Большинство учащихся составляли демобилизованные из армии. Я был слишком молод для участия в войне, поэтому оказался в аспирантуре в любопытной ситуации — среди ветеранов, торопившихся наверстать упущенное время. Окончил я ее в 1959 г., и нахожу, что опыт одного из присутствующих — Джимми Джеймса, поступившего в аспирантуру за девять лет до моего рождения, — будет для нас весьма полезен. Полагаю, Вы могли бы рассказать нам немного о том, как это происходило в тот период. Престон Джеймс. Аспирантура по географии только что была создана в университете Кларка, когда я поступил туда в 1921 г. Никакой программы не было, так как никто точно не знал, какой должна быть подготовка по географии. Поэтому я составил в некотором роде собственную программу. Помню, один человек в университете Кларка посоветовал мне отправиться в Чикаго, если я хочу чего-то достичь, поскольку в местном университете в то время был лучший географический факультет. Однако там я был бы вынужден прослушать массу вводных курсов, прежде чем удалось осуществить свою программу, а в университете Кларка я был готов начать работу над докторской диссертацией. Поэтому я, естественно, отказался от возможной поездки в Чикаго. Майксел. Много ли там было преподавателей? Джеймс. Ну, в этом смысле было прекрасное время: приглашались сотрудники других организаций, чтобы читать лекции и проводить семинары, скажем, в течение двух-трех недель. Большинство из тех, в сотрудничестве с кем я был крайне заинтересован, работали в то время на мирной конференции в Париже. Это были те самые люди, которые составляли карты новых границ государств. Работа их основывалась на точном и детальном картографировании и была чрезвычайно важной. Помню живой интерес к картам таких европейских стран, как Венгрия и Польша, которые нам показывал полковник Лоу-ренс Мартин. Это производило большое впечатление. Майксел. Итак, у Вас было преимущество работы на факультете, где велись исследования, имеющие общественное значение, и Вы в качестве молодого специалиста могли участвовать в них. Интересно, был ли у остальных присутствующих подобный опыт — оказаться в организации, где уже была программа исследований, и Вы могли включиться в нее в качестве ученика; ситуация, в корне отличная от необходимости искать свой путь. Клайд Кон. В середине 30-х годов Престон Джеймс был одним из преподавателей Мичиганского университета, куда я поступил в качестве аспиранта. Помню, в то время наша страна переживала один из тяжелейших экономических кризисов за всю свою историю. Федеральное правительство выделяло деньги на полевые работы, функционировала администрация долины Теннесси и т. д. Нас, аспирантов, часто привлекали к полевым работам, имевшим непосредственный практический выход, в результате чего мы на собственном опыте ощутили возможности применения географии в решении общественных проблем. Джеймс. Не забудьте о Мичиганской службе экономики сельского хозяйства. Кон. Это было несколько раньше, но, когда я там приступил к работе, на самом факультете наблюдались значительные разногласия. Мак-Марри, наш руководитель, и Дэвис, когда еще был аспирантом, вместе с Карлом Зауэром участвовали в этих ранних этапах исследований Мичигана. В ходе своей профессиональной подготовки я был связан с теми, кто проводил эти работы в 20-е годы. Э. Коттон Матэр. Мне кажется, Марвин, что существует большое различие между до- и послевоенной ситуацией, имея в виду количество аспирантов и отношения между преподавателями и учениками. Я обратил на это внимание в Висконсинском университете: перед войной нас там было шесть аспирантов, и у нас приходилось больше чем по одному преподавателю на каждого. Наряду с формально научными между нами возникали и неформальные отношения, а некоторые преподаватели совмещали одно с другим. После войны усилился приток учащихся и возникло разобщение между студентами и преподавателями, хоть мы и считаем, что обстановка стала менее формальной. К тому же до войны у нас всегда был какой-нибудь иностранный преподаватель, например Лео Вайбель, и это означало, что часто после семинара мы шли вниз, в гостиницу «Римскую», заказывали там спагетти с пивом, и семинар продолжался в непринужденной обстановке, пока нас в час ночи не выгоняли оттуда. Лесли Хьюис. Я думаю, что эта непринужденность в отношениях была одной из привлекательных черт жизни университета Беркли около 1930 г. Торнуэйт, направивший меня в Беркли, сказал: «В любом случае оставайся после семинаров, потому что Зауэр будет рассказывать». И он действительно рассказывал, пока студенты могли стоять вокруг и слушать. Говорил он совершенно прямо и откровенно об интересных для географии объектах и о роли разных деятелей науки. Джеймс. Думаю, что традиция проведения таких бесед началась с семинара Солсбери в Чикаго. Я приехал в Мичиганский университет после защиты диссертации и обнаружил, что все остальные сотрудники факультета бывали раньше в Чикаго и весьма преданы Солсбери и его семинару; я почерпнул у них многие идеи. Таким образом, я в некотором смысле получил чикагскую подготовку, что было для меня, несомненно, весьма полезным. Одной из идей-было проведение таких вот неформальных дискуссий по географическим проблемам, особенно проблемам полевых исследований, — открытых дискуссий для всех желающих без какой-либо подготовки. Студенты и преподаватели сообща участвовали в них, и молодого сотрудника это обогащало очень ценным опытом. Матэр. Джимми, верно ли, что в то время, когда Вы были аспирантом, большое значение придавалось физиографии? Я имею в виду то, что Вы работали в поле и были в близких отношениях с преподавателями. Моды сменяют друг друга как среди нас, так и в науке — мода на аэрофотоснимки, мода на компьютеры и т. д. Но сейчас, когда в моде компьютеры, личные отношения, о которых Вы говорите, значат довольно мало. Во времена Солсбери Вы выезжали на место и наблюдали свой объект. К тому же некомпетентность выявляется в поле довольно быстро. Кон. В Мичиганском университете в конце 30-х годов мы выезжали в поле каждую среду во второй половине дня и работали там, включая субботу, и, конечно, отдавали исследованиям все лето. Многие из наших дискуссий проходили не в аудитории, а на местности. Джимми был одним из ответственных за это, занимаясь организацией ежегодной весенней конференции. Помню, как все мы, аспиранты, завидовали Джо Расселу, когда его однажды пригласили участвовать в ее работе. Джеймс. Как специалист по истории географии я начинаю изучать архивы и выискиваю там разные материалы, лежащие за пределами моего непосредственного опыта. Между прочим, оказалось, что в развитии географических представлений существует совершенно новая и необычная традиция, идущая скорее от экономики, чем от геологии. Все географы, ранее занимавшиеся геологией, привязаны к полевым исследованиям, а специалистам в области экономики это вовсе не свойственно — они всегда придавали большее значение теоретическим моделям и использованию статистических методов. Ричард Т. Эли был, я думаю, первым человеком, кому удалось, пусть косвенным путем, способствовать распространению географических представлений среди экономистов. И несомненно, школа Хортона в Пенсильванском университете была тем местом, где действительно возникла экономическая география, но ее сотрудники никогда не занимались полевыми исследованиями. Кон. Однако не забудьте, что при подготовке нынешних аспирантов в области моделирования и дедуктивных методов мы обязательно требуем от них знакомства с объектами на месте, чтобы они видели, как их теоретические выводы могут быть применены в так называемом «реальном» мире. Майксел. Или все же надо собирать данные опросов. Матэр. Да. Но чаще Вы не собираете данных и не работаете в поле. Вы пишете статью, например о результатах исследования, потом едете на место и делаете три фотографии, чтобы доказать, что Вы там были. В этом вся разница. Раньше Вы действительно ездили на место и выполняли полевые исследования. Сегодня почти все исследовательские работы студентов и сотрудников стали совсем другими. Джеймс. Они получают данные из переписей. Кон. Да, я хотел бы немного сказать об этом. Так как с развитием... Матэр. Вы пришли из школы бизнесменов. Кон. Нет, нет... с развитием исследований поведения мы, я думаю, стали проводить больше времени в поле среди людей, чем в то время, когда традиционная экономическая география была в авангарде географических исследований. Хьюис. В Беркли полевым работам уделялось большое внимание. Я получал эту подготовку формально или неформально всякий раз, когда она проводилась во время моего пребывания там, и думаю, что все мы только выиграли от этого. Матэр. Но чем Вы занимались в поле? Мне просто интересно. Вы проводили оценку земельных угодий, или действовали подобно ученым, или... Вы когда-нибудь делали карты? Хьюис. Да, мы немного занимались этим. Но обычно мы ездили, чтобы увидеть то, что можно было наблюдать. Несколько раз мы составляли карты, но чаще, пожалуй, нет. Кон. Мичиганская программа 30-х годов повлияла на меня и в этом отношении тоже. Преподаватели в то время делали упор на картографию, полевое картографирование и аэрофотосъемку. Они требовали от нас достаточно тщательного ведения полевых записей, чтобы в лаборатории можно было нанести эти данные на карту. Джеймс. Этот упор на составление карт в 30-х годах стал сходить на нет в связи с появлением аэрофотоснимков. Плановые аэрофотоснимки стали той основой, на которую обычно наносились данные. Майксел. Когда я был в полевых лагерях в конце 50-х, мы отправлялись в маршруты с кальками, а затем наносили результаты на снимки. Матэр. Я начал работу в период между этими датами и могу рассказать вам маленькую занятную историю об этом. Моим инструктором был Треварта, и он заставил нас делать мензульную съемку. В то время мензула уже была анахронизмом, но Треварта знал, что делал, — он использовал аэрофотоснимки. Я был в маршруте с Джоном Борчертом и Уилбуром Зелинским и примерно через полчаса подумал: «Полная чепуха — бегать по моренному валу вверх-вниз с мензулой», — поднялся наверх и уселся под деревом. Джеймс. Должно быть, у Вас была хорошая бригада. Матэр. Так оно и было! И довольно скоро Борчерт подошел и сказал: «Что это значит?», на что я ответил: «Парни, вы можете идти куда хотите. А я буду делать это более простым путем». Тем временем Зелинский еще ходил по морене. Как бы то ни было, но мы сделали свои карты за весь семестр с помощью аэрофотоснимка примерно за час. Треварта поставил Борчерту «отлично», Зелинскому — «хорошо», а я испытывал угрызения совести — в первый и, надеюсь, в последний раз. Войдя к Треварте, я сказал: «Вот тот способ, которым я воспользовался, чтобы выполнить съемку». «Это именно тот путь, которым она должна делаться», — ответил он. Но вы видите, что мы миновали тот период, когда применялись устарелые методы. Большинству из нас все это опротивело, и мы говорили, что не хотим больше иметь дело с полевыми работами. Майксел. Должен с сожалением заметить, что мы были вынуждены отменить полевую практику просто потому, что у нас не оказалось ни одного преподавателя, который хотел бы этим заниматься. Тем не менее у нас был интересный опыт в последние годы во время полевой практики в северной Индиане. Однажды мы сказали студентам, отправляя их в маршрут: «Вы можете только наблюдать. Вам запрещено разговаривать с кем бы то ни было. Вы не можете ни задавать вопросы, ни читать что-либо». И в тот вечер мы обсуждали то, что они увидели. Это было восхитительно, потому что все видели совершенно разные вещи. У нас был студент-иностранец, который сказал, что в этих маленьких городах потрясающее изобилие тенистых деревьев. Были такие, кто обратил внимание на транспортные средства и т. п. И мы развернули основанную на этих наблюдениях дискуссию о морфологии местных городков. После этого первого дня оста- лось чувство, что описание — ив самом деле вещь непростая, но уже появились вопросы о функциях, о торговых хинтерландах — короче, о вещах, которые путем наблюдения не выяснишь. Поэтому на второй день они отправились опрашивать жителей, искать узловые районы, выясняя, куда направляются покупатели, куда люди ходят в воскресенье и т. д., а вечером снова устроили дискуссию, уже по результатам опроса. На ней снова возникли невыясненные вопросы, и на третий день они вернулись в город и ознакомились с его историей по архивным материалам, стремясь разобраться в истоках. Я не замечал, чтобы кто-нибудь пытался расчленить таким образом полевые работы — ведь обычно, когда вы отправляетесь в поле, все происходит одновременно: вы смотрите, опрашиваете жителей и, вероятно, что-либо читаете. Кон. Это весьма напоминает дискуссии, которые мы нередко устраивали в то время в Мичигане: стоит ли выезжать в поле с определенной целью или лучше выявлять проблемы в интересующем вас районе. У нас были несколько преподавателей, серьезно веривших во второй путь — в то, что, отправившись изучать район, вы в ходе наблюдения обнаружите проблемы. Майксел. Это еще один вопрос, возникающий на разных кафедрах: что является их основной целью — пробудить интерес и дать некоторые знания в области идей или методов? Думаю, в годы моей учебы в Беркли было совершенно ясно, по крайней мере в подходе Зауэра, что он выдвигал идеи и давал ученикам представление о проблемах, а поиски методов для решения этих проблем уже были вашим собственным делом—для этого вы могли посещать другие кафедры и факультеты, слушать там курсы и т. д. Многие кафедры географии, однако, придерживались противоположной позиции: они учили методам, а поиск проблемы был предоставлен учащимся. Джеймс. Мичиганская группа была сильна готовностью выехать на место и решить Вашу проблему. В 1924 г. я отправился на Тринидад с целью изучения землепользования на этом острове и пришел к тому, что, я думаю, вполне можно назвать теоретической моделью: новая культура, например сахарный тростник, будет сперва сосредоточена вблизи самого крупного города, Порт-оф-Спейна, затем она станет распространяться по всему острову и в конце концов будет приурочена к местам с наиболее подходящими для него природными условиями. Теперь эту идею действительно высказал О. Э. Бейкер, и я только недавно понял, что он заимствовал ее у своего учителя Ричарда Т. Эли. Это было вкладом экономики в географию. Матэр. Джимми, то, о чем Вы говорите, — это опыт формального обучения. Вы оглядываетесь назад через сорок лет после того, как сами учились в аспирантуре, и обнаруживаете, что некоторые важнейшие аспекты аспирантуры формально не входили в ее структуру. Например, это ситуация в Висконсинском университете, когда У. К- Финч просил меня управлять его машиной по выходным дням: в этих поездках я оставался с ним наедине и имел возможность слушать этого опытнейшего географа непосредственно в поле. Подобным же образом я ездил на каникулы с немецким географом Лео Вайбелем, исследовавшим проблемы расселения в Африке, Южной Америке и Коста-Рике. Я никогда не обращал внимания на снегозащитные ограждения, а на него они производили настолько сильное впечатление, что он фотографировал каждый увиденный им снежный щит. Он объяснил мне различия между польскими и германскими фермерскими хозяйствами. Он развил мое восприятие и дал мне больше, чем все занятия в аудиториях, вместе взятые. Я вот что хочу сказать: занятия или формальный курс познакомили меня с профессором, а затем уже профессор раскрыл передо мной дальнейшие возможности. Вторая мировая война привела к тому, что все мы собрались в Вашингтоне: вероятно, тогда-то я и встретил впервые почти всех сидящих за этим столом. Но несомненно, что именно тогда я включился в научную деятельность, познакомился с Диком Хартшорном и благодаря ему — с Вами и... Так вот жизнь и катится. Джеймс. Хорошо, если появляется некая практическая проблема, свалившаяся на вас (например, война), поскольку это чрезвычайно полезно для любого, кто еще точно не знает, над какого рода проблемами он хотел бы работать. Я действительно считаю, что существуют две профессии, для которых война фактически оказывается полезной: первая — это медицина, вторая — география. Майксел. Но это в той же степени проблема встреч одних людей с другими. У вас есть своя национальная организация, в рамках которой вы можете собираться. Интересно, могли бы мы немного больше подумать о проблеме происходящих перемен? Мы знаем, что после второй мировой войны произошел колоссальный рост: все увеличилось и отчасти утратило индивидуальность. Стоило бы нам охватить сегодняшнее положение дел и посмотреть, как оно складывалось, скажем, в течение последних двадцати лет или около того. Существует ли еще у нас хорошая обстановка для творческой деятельности, сравнимая с той, о которой мы только что упоминали? И если ее нет у нас, то как можно снова создать ее? Какие шаги следовало бы предпринять? Кон. Для меня главная черта, определяющая разницу между хорошей и не очень хорошей кафедрой, — это открытый характер общения между сотрудниками, ведущими научные исследования, и их стремление обсуждать собственные исследования со студентами и аспирантами. Работая с такими преподавателями, студенты получают мощный стимул к исследованиям. Точно так же аспиранты должны делиться своими результатами с преподавателями и друг с другом — так, чтобы существовала полная свобода общения. Думаю, это то, что я нашел в Мичиганском университете. У нас было шесть преподавателей, каждый из которых вел исследования в своей области. Они работали сообща — или по крайней мере нам так казалось — и делились результатами своих исследований с нами, аспирантами, что было для нас эффективным стимулом. Я вижу это сегодня, бывая во многих учреждениях. Думаю, что и Вы сталкивались с этим, Коттон. Матэр. Да. Я думаю, что отношения ученика с учителем и в самом деле наиболее важны при обучении в аспирантуре. Аспирантура, на мой взгляд, изменилась, но изменилась меньше, чем любой другой этап обучения, и в соответствии с американскими представлениями нуждается в более серьезных изменениях. Однако я полагаю, что наиболее сохранившаяся часть системы ученичества — само обучение. Это то, на что направлена вся аспирантура. Вы не можете научиться писать только посредством чтения, не можете научиться плавать, слушая лекции об этом, — в конце концов вам все-таки придется прыгнуть в воду. Что мы должны делать в географии — это налаживать деловые отношения с руководителем. Честно говоря, когда мы говорим о прошлом, я пытаюсь не вспоминать большую часть этих дней, потому что многие профессора сами не были географами. Я не хочу их вспоминать и не думаю, что это были хорошие времена. Майксел. Были плохие отношения? Матэр. Это так. Но они были старыми мастерами; выдающиеся преподаватели есть и сейчас, но они принадлежат к «клубу двух процентов». Майксел. Я хочу отметить одну действительно важную вещь, о которой говорил Клайд: мысль об изменении масштаба. Мы знаем, что сегодня в Северной Америке около 10 ООО человек занимаются географией, тогда как мы все время говорили о гораздо меньших масштабах. Вы говорили о маленьких кафедрах, Клайд, и я помню, Вы сказали: «Ну, это еще может быть», но Ваша кафедра невелика... Кон. У нас десять преподавателей и от сорока до сорока пяти студентов. Майксел. В Вашем случае Вы оказались в состоянии сохранить приблизительно то же соотношение, которое было в Беркли, когда я попал туда: шесть преподавателей и около пятнадцати студентов. Но что случается при количественном скачке, когда у вас становится 40 преподавателей, 200 студентов, вы получаете новое огромное здание, располагаетесь на его пятом этаже и т. д.? Меня особенно интересует бурный рост, который начался после второй мировой войны,— в какой степени его влияние сказалось на отношениях учеников с преподавателями, о которых мы говорили... как это повлияло на них? Матэр. Ну, семинары теперь только называются семинарами. Раньше это были дискуссии, за столом сидело человек шесть, вы могли выехать с ними на машине в поле — действительно, была дискуссия, были какие-то индивидуальные контакты. Сегодня это семинар в кавычках. Если преподавателю действительно есть что сказать студентам, то они быстро просекают это, и их приходит сорок семь человек. Это только называется семинаром, но, конечно, таковым не является. Правда, я хотел бы отметить и позитивную сторону: если в наши студенческие годы мы учились на Среднем Западе, то и большая часть студентов была со Среднего Запада. С тех пор произошла целая революция в смысле свободы передвижения людей. Сегодня вместе с вами в аудитории сидят студенты из Китая, с Балкан и из Латинской Америки. К тому же сами американцы, жители Среднего Запада, стали много бывать в других местах, и они приносят на ваши семинары слайды на пленке «Кодак» и показывают то, о чем хотят рассказать. Они могут не знать, что мы думаем об их полевых работах, но они по крайней мере были там и сфотографировали свои объекты, и с ними уже не пройдут некоторые из тех штучек, к которым мы, старики, привыкли в прежние времена. Хьюис. Я никогда не работал на большом факультете ни в качестве аспиранта, ни в качестве научного сотрудника. Но в Беркли под руководством Зауэра мы очень выигрывали, если так можно сказать, от взаимообогащения. Зауэр был большим любителем бейсбола и сравнивал себя, Кребера в области антропологии и Болтона, специалиста по истории, «с игрой Тинкера и Эверса с судьбой». Мы одновременно трудились и за пределами факультета и, я думаю, с большой пользой для себя. Матэр. Лесли, давайте коснемся другой проблемы: в прежние времена нас привлекали также иные области деятельности. Сегодня, когда мы основательно разрослись, сама наша работа как бы отошла на второй план. И по мере того, как наши перспективы в современном мире все более расширяются, мы в то же время теряем эту широту в том плане, что наука все более замыкается на себе. Вы не согласны со мной? Кон. Ну, не обязательно. На нашей кафедре в университете Айовы сотрудники трудятся в тесном контакте с коллективом всего географического факультета над решением городских и энергетических проблем. Матэр. Но у Вас в Айове совсем небольшая кафедра, а я говорю о крупных организациях наподобие нашей кафедры в Миннесоте, где факультет занимает три этажа и студентов огромное количество. Мы составляем программы, которые кажутся нам едва ли не фантастическими; у нас столько проблем в собственной сфере деятельности, что мы отбрасываем опыт коллег за пределами нашего факультета. К тому же, Клайд, Вы прекрасно знаете, что интересное доказательство можно получить, если не вникать в него слишком глубоко. Например, в старые времена у нас преподавали два иностранных языка, а университет Айовы — противник подобных вещей, и теперь не обучает ни одному. В прошлом по крайней мере поддерживались контакты с французами или с немцами. Думаю, что сегодня мы все расширяемся и расширяемся и занимаем все больше физического пространства — мы занимаем три этажа в университете Миннесоты. В определенном смысле мы больше замкнулись на себе. Майксел. Да, я согласен, что с таким числом подразделений география зачастую представляется в наши дни не единым целым, а скорее неким придатком. Так, огромные факультеты, которые выглядят столь внушительно со своими тридцатью или сорока преподавателями, фактически представлены десятью — пятнадцатью кафедрами, всего по два человека на каждой. А большой факультет, имеющий по два человека на кафедре, фактически гораздо меньше того, чем были университет Беркли в 30-х годах и университет Кларка в 20-х. Было бы интересно проанализировать один несомненно интересный вопрос, а именно стиль руководства. Я думаю о факультетах довоенного времени, во главе которых обычно стоял постоянный руководитель «старого стиля», занимавший эту должность не один десяток лет, а иногда и все свои зрелые годы. Оценивая нынешнее положение, мы видим постоянно сменяющихся руководителей — иногда каждые два-три года. Таким образом, с точки зрения человеческого фактора ситуация явно иная. Будет ли правильным сказать, что большинству из нас нравилась та обстановка, в которой мы начинали, — авторитарная, в некотором смысле «патриархальная», о которой мы уже говорили в столь теплом тоне? Теперь же мы во многих случаях приблизились к состоянию, которое может быть названо анархией или ситуацией «чередующегося равноправия». Как мы это понимаем? Как американцы, мы склонны, разумеется, думать, что нынешняя ситуация более подходит нам по духу, чем почти феодальные отношения. Однако по тем теплым словам, которые высказывались о прошлом, в этом вопросе не может быть единодушия. Джеймс. Я бы без всякого сомнения согласился с тем, что длительное пребывание на посту руководителя гораздо предпочтительнее. Эти быстрые смены руководителей означают просто, что глава факультета становится чем-то вроде прислуги, следящей, чтобы мел лежал на месте, были прибраны комнаты и т. д. — работа, которая должна выполняться ответственным за это ассистентом. Но в действительности поддержание целостности коллектива ученых — работа, занимающая массу времени, и это очень важная работа, потому что ученые — люди особого толка. Очень непросто заставить их общаться друг с другом и избегать при этом антагонизма, который иногда разрастается и раскалывает факультет. Кон. Необходимо работать в тесном контакте с университетскими коллегами, администрацией и особенно с руководителями других факультетов. Я бы не назвал это анархией, но иногда думаю, что мы к ней приближаемся при частой смене руководителей. Матэр. И реальным руководителем факультета может оказаться человек, слабо разбирающийся в финансовых делах. Он не будет отходить от своих профессиональных обязанностей, но каждое его упущение может побудить начинать борьбу за прибавку 50 долларов к зарплате. В конце концов на посту руководителя окажется крупный бюрократ, который станет задавать вопросы компьютеру про каждого из нас, и самым важным вопросом будет такой: сколько денег вам выделяли на работу в прошлом году? И людям станут выделять средства не по их научным заслугам, а с учетом прошлых дотаций. Иногда одно совпадает с другим, но подчас — нет. Что мы реально получили от постоянной смены руководителей, так это полный набор факторов, не дающих никому возможности работать без помех, а именно: участвовать в семидесяти семи комитетах, выбивать дотации, сотрудничать с федеральным правительством, бегать за оборудованием и при этом боготворить науку как величайшее благо. Кон. Я думаю, все это неудачный пример для аспирантов. Они никогда не знают, что может случиться из-за перемены обстановки на факультете, прежде чем закончат свою работу. Майксел. Мне кажется, что на это можно ответить. Я часто слышал такой вопрос: что случится, если при работе на факультете вы столкнетесь с разным отношением студентов, участвующих в проектах, с одной стороны, и не участвующих — с другой. У вас может возникнуть серьезная моральная проблема, особенно если первая группа хорошо оплачивается, а вторая располагает иным жизненным стандартом. Думаю, единственный путь решения этой проблемы — приобрести уверенность, что ваши проекты связаны с вашей программой обучения и что факультет не является соответствующим правительственным учреждением. Я чувствую определенную заинтересованность в том, чтобы выполнять работу, связанную с моим научным направлением и дающую возможность решить какую-либо проблему. И уж конечно, вряд ли кто будет чувствовать себя оскорбленным, если ваша работа принесет определенную пользу. Но существует и другая сторона проблемы. Я считаю недопустимым, чтобы мы создавали класс профессиональных менеджеров в географии — нечто вроде больничных администраторов. Однако в действительности у нас есть такие люди, которые постоянно заняты администрированием. Думаю, что географическая наука все же не настолько велика, чтобы нуждаться в профессиональных менеджерах. Джеймс. Я хотел бы знать, что происходит, скажем, на кафедрах экономики в нашей стране. Существует ли у них аналогичная проблема? Майксел. Да, мы обнаружили бы там трех или четырех административных помощников, занимающихся разными проблемами. Мне представляется, что такая ситуация возникла в 60-е годы, когда запуск первого спутника сопровождался паникой, ведь масса денег тратилась на реформу в области науки и техники. В тот период возник совершенно иной стиль жизни с требованием дотаций, с большой административной инфраструктурой, правительственной поддержкой и т. д. Сегодня, как мне кажется, мы отошли от этого, и во многих отношениях обстановка конца 70-х и 80-х годов напоминает ситуацию 30-х годов. Часто случалось, что ко мне приходили студенты, желавшие посоветоваться по поводу перспектив работы, и я говорил им: «Ну, вы знаете, что я был ассистентом в государственном университете. Я проводил полевые работы за рубежом на средства Фонда Форда. Поступив на другую работу, вы, вероятно, встретите кого-нибудь, чье образование оплачено за счет ветеранов. Если вам нужно посоветоваться с кем-то по поводу финансовых проблем, вы должны найти того, кто был студентом перед второй мировой войной. Он расскажет вам, что это такое: подрабатывать во время каникул, занимаясь урывками в аспирантуре и в то же время работая преподавателем средней школы, и т. д.». Таким образом, в силу ограниченности собственного опыта трудно советовать что-либо студентам, и я чувствую при этом неловкость и свою вину: мне кажется, что я оказываюсь не на высоте, пытаясь рекомендовать что-то людям, испытывающим затруднения с работой и не имеющим той поддержки, которая была в свое время у нас. Матэр. Да, студенту, равно как и аспиранту, обычно требуется питание и даже иногда пиво. Вы ведь были знакомы с аспирантурой во времена Великой депрессии [экономического кризиса 30-х годов. — Ред.] и всего последующего периода. Я полагаю, что при поступлении в аспирантуру студенты думают об экономических проблемах не меньше, чем мы — о научных почестях. Мне хотелось бы услышать ваши соображения об этой стороне проблемы. С работой в 30-е годы действительно было трудно. Хьюис. Экономическая сторона дела, конечно, имела большое значение, и, без сомнения, для большинства студентов это актуально и сейчас. Я был ассистентом в Беркли и получал скромную зарплату, которой, однако, хватало на жизнь. Главным преимуществом была работа, которой я занимался. Мы, аспиранты, посещали лекции на младших курсах и многому на них научились. Я говорил некоторым аспирантам, сожалевшим о своих стипендиях в университете штата Небраска: «Ну, вы еще должны заплатить нам за тот опыт, который приобрели здесь». Но конечно, о хлебе насущном не приходилось беспокоиться... Матэр. Что Вы думаете о нынешней ситуации по сравнению с обстановкой 30-х годов? Хьюис. Зарплата стала гораздо выше. Матэр. Да, но и стоимость жизни повысилась. Хьюис. Это верно. Думаю, что в этом смысле ситуации вполне сопоставимы, ведь ассистент и сегодня зарабатывает немного. Матэр. Я вижу разницу в том, что прежде Вы получали стипендию от университета. Когда Вы приходили на кафедру в качестве аспиранта, то получали гарантированную сумму от местной организации в зависимости от Вашей научной специализации. В наши дни аспиранты тоже получают стипендию, но вскоре они обнаруживают, что некоторые преподаватели получают дотации от разных фондов и федерального правительства. Не исключена вероятность, что на выбор научного призвания может повлиять скромный размер заработка ассистента и дополнительных вознаграждений, попадающих в нашу систему. Майксел. Я видел редакционную статью в одном биологическом журнале, где крайне рассерженный студент-биолог писал: «Почему бы вам, преподавателям биологии, не ограничить рост числа работников вашей профессии и не перестать заманивать нас в науку с весьма ограниченными перспективами?» Это было очень сердитое письмо. Потом, спустя месяц, мне попалась содержательная статья одного астронома, писавшего: «Дайте им факты, будьте честны с ними и предоставьте им самим возможность сделать выбор». Знаете, они имеют право пытаться быть астрономами, даже если в год происходит всего три-четыре открытия. Мы все попадаемся на этом. Лично мне кажется, что мы должны предоставлять всю информацию о возможных перспективах, после чего студенты имеют право выбирать самостоятельно. Надо приветствовать их, если они захотят стать географами. Но мы должны также совершенствовать службу распределения специалистов и иметь возможно более широкое представление о путях применения географии, помимо преподавания. И кроме всего прочего, необходимо понимать, что география является прекрасной основой почти для любого рода занятий, и таким путем содействовать росту ее популярности. Я хотел бы, чтобы в оставшееся нам время каждый из вас попытался немного поразмыслить о том, как вы представляете себе оптимальную обстановку в системе подготовки специалистов. Я знаю, что это сложно, ибо идеальной часто кажется та обстановка, которая была в наше время и вспоминается в хорошем свете. Но что должно быть для нас Камелотом* и каков может быть его размер? Допустим, что все вы — руководители новой кафедры, не связанные какими-либо ограничениями. Вы можете выбрать лучших преподавателей и лучших студентов, вы не ограничены в денежных средствах и т. д. Каковы будут те одна или две идеи, которые лягут в основу проекта создания идеальной кафедры? Кон. Я бы начал с того, что Вы только отметили: с поиска лучших преподавателей. Сомневаюсь, что Вам удастся достичь успеха, не имея на факультете мужчин и женщин, стоящих в авангарде науки, внесших в нее вклад, увлеченных ею и занимающих в ней ведущее положение. Хьюис. Сколько человек примерно? Кон. У нас на кафедре десять преподавателей. Я согласен с тем, что преподавательский состав должен отражать большее разнообразие научных дисциплин, но можно привести и противоположный аргумент. Думаю, существует нечто вроде критического предела для числа преподавателей в данной области исследований. Мы пытаемся сейчас добраться до сути этой- проблемы, например в области регионального развития. В настоящее время ею занимаются у нас три преподавателя, и они в большой степени взаимно дополняют друг друга. Я более склонен развивать глубоко два или три направления в географии, чем пытаться охватить все, имея по одному преподавателю на каждую дисциплину. Это означает, конечно, меньшее разнообразие и меньшее число направлений исследования для аспирантов, но зато позволяет студентам работать с двумя или тремя преподавателями в пределах одной дисциплины. Майксел. Да, это идея кластеров, очень модная теперь, — собирать дисциплины, дополняющие основную группу (ядро), скажем естественнонаучную, культурно-историческую или урбанистико-экономическую. Что Вы думаете о работе на такой общей или «плюралистической» кафедре по сравнению с узкоспециализированной? Кон. Я бы хотел иметь больше таких кластеров, или групп, различных научных направлений, чем мы можем сегодня себе позволить в Айове, чтобы иметь возможность предложить программы для студентов с разными интересами. Нравится также наше положение в составе Большой десятки, когда студенты могут в течение семестра посещать другой университет и заниматься со специалистами в таких областях, которые мы не можем им предложить из-за ограниченных размеров собственного. Матэр. Я бы отреагировал на это, Клайд, таким вопросом: лучший факультет — для чего? Я думаю, что в нашей области нужны квалифицированные специалисты и образованные люди. Но большинство специалистов, подготовленных в последние два десятилетия, занималось в действительности профессиональным обучением. Обстоятельства меняются весьма стремительно — развивается техническая база и почти все другие стороны жизни; мне кажется, что если прежде основной целью было получение образования, то сегодня к образованию и профессиональной подготовке предъявляются гораздо большие требования. Я не против подготовки, но думаю, что если некоторые факультеты хотят заниматься только ею, то мы должны именовать их соответствующим образом. Докторская степень в аспирантуре по географии почти повсеместно стала свидетельством не образования, а профессиональной подготовки. Думаю, что разным факультетам должно быть предоставлено право идти своим путем, так как нам нужны разные специалисты, но не всякому обучающемуся так легко дать широкое образование. Кон. Мне кажется, Вы уже создаете представление об идеальном факультете. Какие занятия Вы бы предложили своим аспирантам, набрав компетентных преподавателей? Матэр. Ну, одним из важных моментов были бы национальные встречи. Вы не поместите это в Ваше расписание занятий? В старые времена несколько аспирантов (только несколько, которые действительно собирались стать учеными) садились в поезд вместе со своими преподавателями и ехали, скажем, из Миннеаполиса в Мэдисон, там к ним присоединялось несколько больше преподавателей и аспирантов, и поезд следовал дальше — в Чикаго. Это очень близко к тому, что происходит в жизни: поезд движется вперед, а люди входят и выходят из него. Некоторые преподаватели уходят в отставку с полным окладом в тридцать два года. Другие, вроде Джимми, продолжают трудиться и достигают... Сколько Вам сейчас? Пятьдесят? Джеймс. Приближаюсь к девяноста. Матэр. С каждым годом — на год ближе. Но Вы видите, все идет своим чередом, и у Вас есть огромный опыт, который трудно изложить в рамках программы. Марвин спрашивал уже, как Вам удается это делать. Думаю, что это касается прежде всего индивидуальности преподавателя и редкого дара Зауэра — создавать атмосферу. Майксел. Видите, это действительно проблема. Мы затронули весьма деликатный вопрос, на который, по моему мнению, не может быть дан окончательный ответ, — это моральное состояние. Без сомнения, на факультете Зауэра в Беркли поддерживался весьма благодатный климат. Причина этого, по моему убеждению, та, что Зауэр стремился убедить каждого студента в исключительной значимости работы, которую они делали. Но важно также и то, что он с нетерпением ждал, когда Вы придете со своими результатами, и то, что он готов был выдернуть листки из Вашей пишущей машинки в тот момент, когда Вы были близки к завершению работы. И в результате всего — атмосфера творческого энтузиазма, поскольку Зауэр знал, что был яркой личностью, и заставлял поверить в то, что наш вклад был частью этой интеллектуальной деятельности. Точно так же благодаря этому возвышенному чувству люди пробираются сквозь непроходимые джунгли и покоряют горные вершины. Это что-то сугубо индивидуальное, и оно действовало весьма благотворно. Бывали случаи, когда люди уходили в другие организации и пытались там работать, как у него, но у них ничего не получалось. Джеймс. Это очень существенный момент. Если у Вас есть хороший преподаватель — яркая индивидуальная личность, то Вы видите возможность поддержать его в конкретных полевых исследованиях. Я рассказывал вам, как в 30-х годах я отправился в Джексон-Холл и провел там исследование вместе с пятью или шестью аспирантами, которые позже стали одними из ведущих специалистов в своей области. Эти ребята прочесали Джексон-Холл и составили карты этого района. Статья, которую я написал на основе их материалов, была переиздана властями штата Вайоминг. Суть в том, что была практическая проблема, в работу над которой были вовлечены студенты и весь факультет в целом, и это был прекрасный опыт. Это нечто такое, чего нельзя запланировать на будущее. Вы вынуждены воспользоваться моментом. Майксел. Представляется идеальным, если бы люди участвовали в такой коллективной работе. Думаю, мы сейчас можем представить себе две полярные крайности. Первая — это факультет, производящий «наемников», готовых делать все, что им скажут, и проявляющих по приказу мыслительную активность. Противоположная крайность — это весьма увлеченные, понимающие, интеллигентные люди, желающие сделать что-нибудь полезное, но не знающие, как к этому приступить и поэтому беспомощно ходящие вокруг. А где-то посередине находится реальный мир, с которым мы сражаемся. Насколько удалось показать в нашей дискуссии, вы могли проследить изменения, вызванные развитием самой науки с 20-х годов и до наших дней. Обстоятельства были самые разные, и мы создавали специализированные кафедры и общие факультеты всевозможных размеров и типов. В этом процессе проб и ошибок, как мне кажется, мы никогда не достигали идеальной ситуации, однако, несмотря на это, она никогда не была столь уж плоха, чтобы кто-нибудь из нас захотел расстаться с нашей наукой. Итак, в основном мы испытываем чувство «неудовлетворенного удовольствия» от собственной судьбы, и мне кажется, что это довольно хорошая метафора для выражения того, что- большинство преподавателей чувствуют, раздумывая о смысле своей жизни. Матэр. Но я полагаю, что есть еще один связанный с этим вопрос, Джимми, на который Вы можете, вероятно, ответить лучше других: наиболее важное решение для молодого географа — это в каком районе он собирается учиться, если намерен поступить в американское учебное заведение. Разве не верно, например, что, находясь в одной части страны, скажем в Калифорнии, вы скорее можете заинтересоваться проблемами, свойственными данному району? А если вы посмотрите на эту проблему шире, то увидите, что отдельные научные учреждения отражают скорее интернациональные, чем региональные традиции. Если вы ставите перед собой цель получить образование, то результат будет зависеть не только от программы и конкретного человека, но и от места, где вы поступаете в аспирантуру. Майксел. Большое спасибо всем вам за эту интересную дискуссию об идеалах и действительности. Хотя географы и не любят допускать, что поведение человека определяется окружающей средой, я думаю, этот обзор разнообразного опыта участников показал, что на всех нас в значительной степени повлияла обстановка в аспирантуре. А поскольку эта обстановка постоянно меняется независимо от наших желаний, наш разговор становится только одним из фрагментов бесконечного диалога.

Последнее обновление ( Thursday, 09 April 2009 )

 

< Пред.		След. >