География

Интерлюдия первая

Thursday, 09 April 2009

География долгое время была золушкой среди других наук на западном побережье Атлантики. В течение XIX и начала XX в. многие американские ученые в своей теоретической и практической деятельности следовали традициям германской, британской и даже французской школ, но действительность Америки при этом не раскрывалась: для этого нужен был совершенно иной подход. Волны изоляционизма и интернационализма чередовались в течение периода, предшествовавшего первой мировой войне (Warntz, 1964; 1966; Freeman, 1977). Наблюдатель, пытающийся оценить обстановку того времени, не может не отметить, однако, громадные отличия в материальном объекте исследования, политическом и общественном климате, ценностях и организационных структурах, которые привлекли в науку «новобранцев» совершенно иного типа, чем те, кто следовал сложившимся традициям европейских школ. Начиная с 20-х годов XX столетия американская география приобретала уверенность в собственных силах, наращивала потенциал кадров, совершенствовала систему подготовки специалистов и сеть полевых стационаров и видела свою цель в служении общественным интересам и задачам школьного обучения. Развивающаяся наука пожинает плоды деятельности предыдущих ученых, чьи определения географии кажутся неприемлемыми, но тем не менее учет этого опыта, несомненно, оказывается эффективным (Davis, 1906, 1924; Wright, 1952, 1966; James, Jones, 1954; James, Martin, 1979). Приводимая ниже дискуссия (см.: глава 5) сконцентрирована на нескольких избранных положениях, отражающих интересы американской университетской географии. Марвин Майксел ведет спор о научной среде в восприятии студентов, исследователей, преподавателей и руководителей кафедр; Лесли Хьюис рассказывает об университетах Беркли и штата Небраски, Престон Джеймс — об университетах Кларка и штата Мичиган, Клайд Кон — об университетах штатов Мичиган и Айова и Э. Коттон Матэр — об университетах штатов Висконсин и Миннесота1. Временные рамки ограничивались жизненным опытом авторов — с 20-х годов до наших дней, но в центре внимания в основном был период между двумя мировыми войнами. Участники дискуссии говорили также об идеальной кафедре географии 80-х годов. Хотя упор делался на работу всего нескольких кафедр, глава 5 может показаться европейским читателям «типично американской». Однако они могут обратить внимание на несколько практических и философских заключений, привлекших международный интерес в годы между двумя войнами. Как можно было выработать значимую в научном отношении, практически применимую и идеологически защищенную концепцию географии на основе широкой «программы», заданной «Космосом» Гумбольдта (1845— 1862), «Общим землеведением» Риттера (1862), «Основами» Видаля де ла Блаша (1922) и даже «циклами» Дэвиса (1906)? Такие «мистические» понятия, как «ойкумена», «общество», «облик и индивидуальность района», априорно кажутся чем-то подозрительным. В отличие от многих европейских коллег американцы с сомнением относились к экологическим проблемам. Введенное Тэнсли понятие экосистемы либо явно игнорировалось, либо воспринималось как чужеродное занятие (Tansley, 1935); только некоторые авторы толковали географию как «изучение отношений человека и среды» (Barrows, 1923, см. также Stoddart, 1966; Mikesell, 1968; Duncan, 1980). Отсюда возникло убеждение в том, что география должна представлять собой нечто в синтетической перспективе: будь то в региональных или тематических исследованиях, нужно как-то собрать части в единое целое. Как можно соблюсти это пожелание и в то же время оставаться или становиться наукой? Могут ли еще использоваться исторические подходы? Де Геер (De Geer, 1923), Геттнер (Hettner, 1927), Зауэр (Sauer, 1925) и Хартшорн (Hartshorne, 1939) провозгласили методологические принципы деятельности географов, получившие широкое признание, по крайней мере в течение определенного периода (Darby, 1947; Lauten-sach, 1952; de Jong, 1955, 1962; Dickinson, 1969; см. также Schultz, 1980, 95—217). Морфология, хорология и региональные особенности, объясняемые процессами развития районов и «последовательностью освоения» (Whittlesey, 1929), определили географию, которая должна заниматься эмпирическими наблюдениями черт сходства и различия на земной поверхности. Глобальные аналогии, системные аналогии и любые другие априорные картины мира теперь не могли просто заключаться в скобки, как раньше; они рассматривались как неприемлемые, идеологически неверные или просто непостижимые. Задачей географов было представление увиденного, его тщательный анализ и изложение с помощью языковых, графических и картографических средств, которые, как считалось, максимально приближены к реальности. Карта как основное средство выражения наблюдения географов переместила в центр внимания пространственные изменения, выявленные с целью сравнения и систематизации. Можно сопоставлять, накладывать, анализировать связи размещения различных показателей — какая другая наука занимается чем-либо подобным? Европейские исследователи демонстрировали ценность такого подхода в своих выразительных работах по сельскому расселению, морфологии городов, сельскохозяйственным ландшафтам и географии культуры (Waibel, 1933; Deman-geon, 1927, 1942; Darby, 1936; Enequist, 1941; см. также более поздние обзоры, например Schluter, 1952—1958; Schwarz, 1961; Geografiska Annaler, 1961; Dahl, 1973). Несомненно, могли быть сделаны обобщения пространственных форм и процессов, а гипотезы могли быть проверены (Krebs, 1923; James, 1926; Hartshorne, 1939). Даже если бы наша наука оказалась перед фактом разброса усилий в широком диапазоне, ее методологическое единство все равно не вызывало бы сомнений. Авторитет фундаментальных наук не должен вызывать ощущения неполноценности, ибо в основе нашей науки лежит потребность в картографировании явлений реального мира. Творческая атмосфера в учебных заведениях, хотя они и касаются вопросов, актуальных для многих стран, во многом характеризует общественную и научную ситуацию, сложившуюся в Америке в 20-е и 30-е годы, и то влияние, которое она оказала на географию. В социологии и других общественных науках в моде явно были натурные исследования, причем преимущественно детальные и крупномасштабные (Coleman, 1980). Этот явно выраженный сдвиг в направлении эмпирических работ с проблемной ориентацией, не был, пожалуй, напрямую связан с философскими основаниями прагматизма — прототипа американской философии (James, 1907, 1955): скорее, он выражал стремление избежать того, что воспринималось как тирания априорных теорий об обществе и окружающей среде. Методологически это должно было привести к столкновению двух принципиальных подходов: формального (морфологического) и системного (Pepper, 1942). Это противопоставление было столь же очевидным и в других научных дисциплинах (Theodorson, 1958; Stod-dart, 1966). Судя по всему, морфология и хорология должны были одержать полную победу в среде американских географов в период между двумя мировыми войнами (Finch, 1927, 1937; Whittlesey, 1929, 1936; Hartshorne, 1939). Можно ли назвать какие-либо стороны американской действительности, которые делали бы философские абстракции ненужными, и были ли они связаны с абсолютистской или имперской политикой? Не было ли решение конкретных проблем более привлекательным по сравнению с теоретическими спорами? С позиции американского бизнеса 20-х, а равно и нового политического курса 30-х годов вряд ли могли существовать проблемы, которые нельзя было бы в конце концов решить. Вероятно, влияла и психология пионерного освоения, не испытывавшая ограничений со стороны природной среды и превратившая миф о границе, переднем крае колонизации в более осязаемую мечту об «обществе изобилия», жители которого выращивают поля золотых зерен (Potter, 1954). «Изобретательные головы и умелые руки» могли тем самым отрицать исторический опыт и развиваться с не знающей сомнений верой в безграничность ресурсов и прогресса, несмотря на разрушительное действие экономического кризиса и пыльных бурь (Malin, 1955; Zimmerman, 1964). Таким образом, существовала обширная арена неисследованного пространства для технической и практической деятельности энергичного поколения картографов и интересующихся общественными проблемами людей «в теплых куртках и высоких ботинках» (James, Mather, 1977; Hart, 1979). С точки зрения стороннего наблюдателя, оживленные дебаты между морфологическими направлениями, развивавшимися на Среднем Западе и на Тихоокеанском побережье, кажутся менее существенными, чем их считали поборники представлений Хартшорна и Зауэра. Лидеры обеих школ общались в сходных условиях, например на семинаре Солсбери в Чикаго, в Мичиганской службе экономики сельского хозяйства и по крайней мере некоторые из них — в администрации долины Теннесси. Зауэр и его ученики впоследствии стали подыскивать другие объекты для изучения, стремясь выявить «изначальное» и «примитивное» в Центральной Америке и везде, где только возможно. Основное внимание уделялось полевым исследованиям, картографированию и выявлению формальных связей между различными пространственными факторами. На Среднем Западе тоже, по-видимому, наблюдалось стремление уложиться в рамки основанного на фактах съемок и реконструкций, осуществлявшихся за счет федеральных средств при администрации Рузвельта. Предшествовавшие споры о «соотношении» привели к появлению неприятных для обеих школ интеллектуальных и политических последствий. Кроме того, в Северной Америке в отличие от Западной Европы не было тех ключевых территорий, которые вдохновляли и оправдывали концепции «родной земли», «жизненного про: странства» или региональной организованности сутевого характера (Nelson, 1913, 1916; Fleure, 1918). Для американца такие темы могли ассоциироваться с геополитикой и тем самым были для многих неприемлемы. Было ли в территориальной дифференциации что-либо «демократическое», чувство pluribus unum (то есть связи с историей или ее отсутствия)? Язык карты, многократно обвиненный в том, что он был средством выражения имперского господства в разных местах, оставался, однако, тем наречием, на котором могли выражаться эмпирически определенные свойства местности. Как минимум он предоставлял удобную опорную сеть для эффективного учета ресурсов. Цельного взгляда на мир не существовало, каждый регион и пространственная закономерность рассматривались с точки зрения их собственных морфологических черт. Существенные различия, конечно, проявлялись между традициями Среднего Запада и Тихоокеанского побережья, равно как и внутри каждой из них. Могли обостряться противоречия между генетическим и функциональным подходами, диахронным и синхронным методами, между «диффузией» и «независимым возникновением» как возможными объяснениями культурных различий. Интеллектуальные споры об идеографических и номотетиче-ских целях науки легко могли быть заимствованы из традиций германской школы. Судя по всему, географы Среднего Запада в целом были более способны изучать вид и динамику пространственной и региональной хорологии, тогда как сотрудники университета Беркли были более склонны поддерживать историческое и культурное направления. Можно себе представить, какие различия возникали при подготовки аспирантов в той или иной среде! Работы самого Зауэра, равно как и его периодические заявления по вопросам методологии, оказывались не в ладу с тем, что'позднее делали его собственные ученики. Зауэр в согласии с Хьюисом говорил о своих отношениях с историком Болтоном и антропологом Кребером как о «комбинации двойной игры Тинкера и Эверса с судьбой» (гл. 5, с. 110), но для его учеников такое знакомство с теорией и практикой другого направления значило больше, чем вызов на игру команды «Бостон брэйвз». Восприятие исторических процессов, расцвета и гибели цивилизаций, культурной экологии должно было создать совершенно иную литературу, чем та, которую поставляли сторонники территориальной дифференциации со Среднего Запада (см., например, Thomas (ed.), 1956; Wagner, Mikesell, 1962). Исследователи Зернового пояса стали бы превозносить «новый» ландшафт оптимистичных пространственных форм и процессов, искусно разрабатывать хитроумные коды, матрицы и картограммы для представления размещений и пространственных характеристик, наконец, экспортировать совершенную методику наподобие показа мощных комбайнов из богатейшего зернового района мира своим коллегам из других стран. Ученики школы университета Беркли развивали бы иной подход, ориентируясь преимущественно на избранную клиентуру в англоязычном мире и в меньшей степени на зарубежные аудитории. Если бы существовал общий принцип для согласования выразительных средств карт, то им был бы кантовский подход к пространству и материи. Он мог бы продержаться довольно долго и вновь возникнуть в 60-х годах, после непродолжительной фазы интереса -к «механизмам», с обновленной технологией и снова с благословения федеральных властей проявился бы в картах бедности, доходов, преступности, положения этнических меньшинств, расселения, в «ментальных картах», атласах экономического развития и факториальной экологии городов в пустынных районах. «Золотой век» картографии и обстановка, в которой складывалось понимание пространственных закономерностей в Америке, получили отражение в дискуссии, составляющей содержание главы 5. Клайд Ф. Кон (Айова), Лесли Хьюис (Небраска), Марвин В. Майксел (Чикаго, председатель), Э. Коттон Матэр (Миннесота), Престон Э. Джеймс (Флорида)

 

< Пред.		След. >