География

Глава 2. Поздний приход в науку (Кларенс Дж. Глэкен, США)

Wednesday, 08 April 2009

Кларенс Глэкен, автор классической работы «Следы на берегах Род-Айленда», был выходцем из района бухт Тихоокеанского побережья Соединенных Штатов, края «добродушных и терпимых людей». Многие ли читатели знают, что автор этой высокоинтеллектуальной книги сам был страстным путешественником, бродившим по берегам Тихого океана и Средиземного моря, восхищавшимся норвежскими сетерами и фьордами, познававшим мир в Ботаническом саду Парижа, на улицах Стамбула и Порт-Саида... потом в Азии, в поезде, ползущем из Пекина в Нанкин, и, наконец, изучавшим нехитрое сплетение японской сельской жизни с природой? Именно это необычное сочетание интеллектуального видения и чувства конкретности делает восприятие Кларенса столь уникальным. Он был «поздним пришельцем» в географическую науку, но интерес к проблемам географии возник у него гораздо раньше, и не только из книг и путешествий, но и из личной сопричастности к человеческим трагедиям эпохи пыльных бурь, когда в качестве сотрудника Сельскохозяйственной службы он пытался облегчить участь переселенцев в долины Калифорнии. Тогда же пришло к нему понимание экологических проблем, связанных с эрозией почв. Может ли быть лучший способ связать столь разные интересы, чем посвятить себя изучению и описанию истории развития взглядов на окружающую среду — тех скрытых, но кардинальных направлений мысли, определяющих судьбу ландшафтов и образ жизни людей? Кларенс Глэкен призывает нас к критической самооценке западного мира, к открытому, уважительному отношению к мышлению и образу жизни представителей иных культур. Кларенс Дж. Глэкен, США ПОЗДНИЙ ПРИХОД В НАУКУ Оглядываясь на свои молодые годы, нужно стремиться избегать телеологических оценок. Ретроспективный взгляд часто порождает иллюзии, и мы бываем склонны рассматривать важные этапы своей деятельности как некое следствие предшествующих событий, опыта и впечатлений (хотя тогда их значение вовсе не было явным). В детские годы, помнится, мне хотелось быть кондуктором трамвая. Эта должность казалась весьма значительной — правда, не такой замечательной, как машинист поезда, но где-то близко к этому. Конечно, были у меня и увлечения, в которых, как оказалось позже, отражался интерес к географии и истории. Сакраменто, центр Калифорнии, где я родился 30 марта 1909 г., не был историческим городом по меркам Старого Света, но для Америки оставался таковым. Его прошлое тесно связано с «золотой лихорадкой», когда город был центром снабжения приисков. Еще будучи мальчишкой, я часто бродил по форту Саттера и как взрослый восхищался царившей там обстановкой; мир этот выглядел совершенно нереальным, напоминая неолитическое поселение. Добравшись до мельницы близ Коломы, где Маршалл нашел золото, я сделал камерой Брауни снимок памятника, установленного в его честь. Сакраменто был к тому же западной оконечностью Центральной тихоокеанской — первой в Соединенных Штатах трансконтинентальной железной дороги. Мои предки по обеим линиям были давними жителями Сакраменто. Бабушка по материнской линии родилась в деревне и лишь гораздо позднее переселилась в город; вторая бабушка, мать моего отца, родилась в Сент-Луисе и в возрасте девяти месяцев пересекла прерии в крытом фургоне; оба деда обосновались здесь еще в молодом возрасте. Мои отец и мать родились и выросли в этом городе. Как и у большинства американских мальчишек того времени, мое знакомство с географией состоялось в начальной школе (для многих оно там и заканчивается). Оно заключалось в изучении разных названий — то, что я именую местной географией. Я отнюдь не вкладываю в это слово презрительный оттенок, потому что в раннем возрасте очень полезно запомнить названия столиц, основных рек, высочайших гор и крупнейших озер и узнать, где они находятся. В тексте учебника были интересные, хотя и привычные иллюстрации: вокзал в Окленде, здание Капитолия и апельсиновая роща в Южной Калифорнии, наверняка давно уже уничтоженная под натиском городских кварталов. Наша учительница любила географию и иногда устраивала что-то вроде игры в названия: мы выстраивались в ряд, она произносила одно из них, и если вызванный ученик не мог показать его на карте, то садился за свою парту. Одним из таких объектов был залив Карпентария, и я не помню, остался ли я стоять у карты или был вынужден сесть, но, так или иначе, никогда не забуду, где он находится. Хорошо помню также свои ранние впечатления, которые можно назвать географическими. Сакраменто расположен у слияния рек Сакраменто и Американ-Ривер (в верховьях которой было впервые открыто калифорнийское золото), и я часто с трепетом наблюдал, как встречаются их воды. Кроме этого, было интересно переходить через границы — тогда, как и сейчас, на границах округов стояли знаки, и было что-то заманчивое в пересечении этих рубежей. Сильнейшим стимулом моего интереса к географии в те годы было коллекционирование марок — страсть, утраченная в зрелом возрасте. У меня был обычный альбом для марок, и часто, особенно летними вечерами, я объезжал на велосипеде своих друзей, всецело погруженный в увлекательный обмен и приобретение новых марок. Так я постепенно познакомился с сотнями географических объектов, в том числе с Азорскими островами, Баварией, Лихтенштейном, Сан-Марино, Боснией и Герцеговиной, немецкими колониями в Восточной Африке, Суданом, Люксембургом, французскими колониями в Индокитае, Гельголандом и Мартиникой. Некоторые марки привлекли меня своей красотой, например марки французских колоний в Африке или Мартиники. У меня была, например, красивая ярко-красная негашеная марка Сальвадора стоимостью пять долларов. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мой дед, страстный филателист, подарил мне огромный альбом, который хранится у меня и поныне. В нем были тысячи марок, и вместе с последующими приобретениями этот альбом значительно расширил мои представления о мире. Мне повезло с учителями в старших классах и колледже; нескольких из них я вспоминаю с глубоким уважением. Они были прежде всего хорошими педагогами, тактично помогавшими совершенствовать знание английского языка. Во время учебы в колледже на меня сильно повлияла книга И. Боумена «Новый мир. Проблемы политической географии», опубликованная в 1921 г. Когда я штудировал ее в конце 20-х годов, были еще свежи в памяти первая мировая война и Версальский договор. Новый мир, созданный в соответствии с этим договором после поражения стран Тройственного союза, как раз и был предметом книги Боумена. Я до сих пор нахожусь под впечатлением от обилия помещенных в ней карт, среди которых были цветные, общие и детальные, отражавшие в том числе размещение национальностей, языков и религий. Когда я учился на старшем курсе колледжа в Сакраменто, друг, специалист по английскому языку, окончивший университет штата Калифорния в Беркли, посоветовал мне прослушать курс лекций профессора Теггарта. До этого я уже познакомился в школе и колледже со стандартными курсами истории Америки и Европы, кое-что изучил самостоятельно, но совершенно не представлял ту область, которая вскоре открылась мне, — историографию и историю научных представлений. Когда в 1928 г. я приступил к занятиям, университет в Беркли уже имел солидную репутацию, объединяя ученых с мировым именем. Как и теперь, это был многонациональный центр, в котором учились студенты со всего света. В первый год учебы я укрепил свой давний интерес к Азии и Тихоокеанскому региону, слушая курс китайского профессора, посвященный истории и политике Дальнего Востока. Я также записался слушать лекции Фредерика Теггарта под названием «Идея прогресса». Этот курс, занимавший два семестра, оказался для меня подлинным откровением, ибо только тогда я понял значение истории научной мысли. Я знал, что существуют книги по истории науки (излагающие в основном историю открытий или биографии ученых, а не историю идей) и литературы. Ранее я даже прочел с большим удовольствием «Историю английской литературы» Тейна. На лекциях Теггарта мы познакомились с теориями циклов, идеями золотого века и возврата к идеям античного мира, взглядами на предопределенность истории в средние века и формированием представлений о медленном, постепенном, но постоянном и неизбежном прогрессе в развитии современного общества. Мы прочли книгу Бьюри «Идея прогресса» и массу других работ, которые нам рекомендовал Теггарт. Профессор пользовался репутацией эрудита, и это усиливало мой интерес к его предмету. Он был блестящим лектором, писал доходчиво, не прибегая к жаргонам (в те годы жаргон в английском языке только начал распространяться). Его «Пролегомены истории» и «Теория истории» — выдающиеся научные работы. Я до сих пор считаю «Теорию истории» (1925) непревзойденным образцом фундаментального анализа сущности истории и историографии. В последний год учебы я стал специализироваться на кафедре общественных организаций, которой руководил Теггарт. Там я познакомился с Маргарет Ходжен, ставшей моим другом на всю жизнь. Она продолжала работу до самой своей кончины в 1977 г. в возрасте восьмидесяти семи лет. Она много читала по историографии и истории общественных наук, серьезно интересовалась антропологией и ее историей, распространением культур, природой изменений в обществе и проблемами инерции культуры. Я прослушал несколько ее курсов; кроме того, она познакомила меня со многими классиками в этой области и с представлениями об окружающей среде, начиная с законов Гиппократа и кончая трудами французских поссибилистов и Хантингтона. Меня часто спрашивали, изучал ли я тогда какие-либо географические дисциплины. Нет, не изучал — я слышал о Карле Зауэре, но Теггарт занимал все мое время. Мне даже не удалось послушать лекции двух всемирно известных антропологов, Кребера и Лоуи. В те годы я прочел две книги, которые наряду с «Теорией истории» оказали на меня большое влияние. Одна ил них — работа Эдвина Артура Барта «Метафизические основы современной физической науки» (1925) — была посвящена не столько научным открытиям ученых, подобных Галилею, Кеплеру и Ньютону, сколько их метафизическим идеям, религиозным убеждениям и представлениям, которые лежали в основе их исследований. Барта особенно интересовало утверждение, что победа Коперниковой системы мира над Птолемеевой вызвала в сознании людей чувство затерянности в необъятной Вселенной. Это была история и философия науки, основанная на концепциях и идеях. Вторая книга произвела столь же глубокое, но совершенно отличное от первой впечатление. Это была «Дорога ко Ксанаду» Джона Ливингстона Лоуи, посвященная Сэмюэлу Тейлору Колриджу, но не Колриджу вообще, а его «Поэме о старом моряке» и «Кубла-хану». (Только недавно, перечитав эти произведения и книгу Лоуи в связи с работой, которую сейчас готовлю, я понял, что Колридж, подобно всем великим английским поэтам, питал глубокий интерес к географии. Он серьезно увлекся литературой о путешествиях и открытиях, причем его особенно интересовали полярные районы и тропики.) Книга Лоуи представляет собой «анализ путей творчества». В ней путем построчного анализа обеих поэм показано, как великолепные стихи Колриджа связаны, пусть и безотчетно, с его сознанием. Без сомнения, поэт использовал факты и фразы из книг, прочитанных им ранее. Я уже давно интересовался истоками человеческого творчества и пытался постичь их, но не из работ психологов, а из рассказов людей о том, как их озарили идеи и пришло вдохновение. Было весьма утешительно убедиться в том, что даже молодой поэтический гений, подобный Колриджу, нуждается в «рабочем материале», а не творит на пустом месте. Начало 30-х годов было тяжелым временем для молодежи, и излагать здесь подробности моей жизни в тот период вряд ли уместно. Отмечу лишь один эпизод: в первый срок пребывания Франклина Рузвельта на посту президента среди многих других федеральных ведомств была создана Сельскохозяйственная служба, я получил назначение в ее региональное отделение в Сан-Франциско и почти целый год сочетал жизнь в этом городе с разъездами по Большой Калифорнийской долине. Это было второе в моей жизни пребывание в Городе, как называли Сан-Франциско почти все обитатели Северной Калифорнии. В годы моей юности тетка привила мне уважение к наименованиям городов: никогда не называй его Фриско, предупреждала она. Сан-Франциско тех лет был совсем не похож на нынешний. Кварталы, ныне занятые увеселительными заведениями, в ту пору были известны как Маленькая Италия; многое, включая и ароматы, действительно напоминало Китай, когда я шел вниз по Грант-авеню через китайские кварталы по пути на работу; рыбацкая пристань и в самом деле была таковой. Не могу точно сказать, когда пробудился у меня интерес к городам, но он определенно усилился за период жизни в Сан-Франциско. Я часто бывал там в молодые годы, совершая при свете луны восхитительные плавания по реке от паромной переправы до Сакраменто. В те годы река Сакраменто играла роль Миссисипи в голливудских фильмах. Частью программы Сельскохозяйственной службы была организация сети лагерей в некоторых сельскохозяйственных районах Калифорнии, где труд переселенцев использовался наиболее активно, — таких, как долины Империал и Салинас, а также в Большой Калифорнийской долине (реки Сакраменто и Сан-Хоакин) от Реддинга на севере до Бейкерсфилда на юге. В мои обязанности входило посещение назначенных мест и всесторонняя оценка возможности создания там лагерей (наличие школ, подъездных путей и т. д.). Я познакомился со многими людьми во время этих поездок (и с большим числом в конце 30-х годов) — переселенцами из Техаса, Оклахомы, Арканзаса и других штатов Юга и Среднего Запада. Это были те самые люди, которые послужили Стейнбеку прообразами героев романа «Гроздья гнева». В результате этой работы проявился мой интерес к проблемам эрозии почв на равнинах, миграции и расселению. Я подготовил несколько отчетов, основанных на конкретном и разнообразном фактическом материале,— от посещаемости школ до оплаты сельских работ. С ранних лет я ощущал себя провинциалом с ограниченным опытом и кругозором, несмотря на учебу в университете и жизнь в Сан-Франциско. Меня всегда тянуло к странствиям, и я решил, не колеблясь и не откладывая в долгий ящик, осуществить свою мечту. Я скопил некоторую сумму денег, курс обмена был выгодным, а стоимость билетов на океанские лайнеры в туристском и третьем классах была весьма невысокой. Я провел первую половину жизни в эпоху железных дорог и океанских лайнеров, а не в век аэропортов, к которым не могу привыкнуть и по сей день. Мне вполне удобно ехать в поезде, курсирующем между Оклендом или Лос-Анджелесом и Чикаго, между Римом и Парижем, между Порт-Саидом и Каиром, или находиться на борту большого океанского лайнера, проходящего Суэцким каналом или выходящего из международного порта вроде Сан-Франциско, когда сотни людей на палубе машут руками, прощаясь с провожающими под звуки оркестра. Здесь не место для изложения подробностей моих путешествий, длившихся с февраля до декабря 1937 г. и охвативших Японию, Китай, Французский Индокитай и Ангкор-Ват в Камбодже, Египет, берега Малой Азии, Кипр, Грецию, Турцию, Советский Союз, Финляндию, Швецию, Германию, Австрию, Италию, Францию и Англию. Тем не менее я все же хотел бы сделать несколько общих замечаний о своих впечатлениях. Я отправился в это путешествие не в качестве компетентного наблюдателя, а как обыкновенный молодой человек со степенью бакалавра гуманитарных наук. Увиденное укрепило мои представления о значимости различий культур. Странствуя по Кипру задолго до того, как там разгорелся конфликт, я мог определить по минаретам и церквам, попадаю ли я в турецкую или греческую деревню. Пастухи, которых я встречал на Центральном Кавказе, казались мне выходцами из первобытного общества. Многочисленные могильные холмики вдоль железной дороги Пекин—Нанкин были немыми свидетелями старинных обычаев, отражающих уклад китайской семьи. В ретроспективе я рассматриваю свои путешествия как разновидность полевых работ. По методам сбора материала обычно различают работу в библиотеке и на местности; в свете всей последующей деятельности мои странствия были полевыми исследованиями в совершенно особом смысле: они помогли накопить опыт. Сомневаюсь, чтобы мне удалось когда-либо достичь заметных результатов в познании истории идей без этого опыта. Все это было бы тогда набором абстракций. Изучая впоследствии историю развития представлений об окружающей среде, особенно о влиянии климата, я вспоминал яркие картины Средиземноморья и других мест, питавшие научную мысль с античных времен. Читая много позже «Человека и природу» Марша, я живо представлял себе природу описываемых им областей — районы Италии, безлесные склоны Греции, стада коз на Кипре, берега Малой Азии. Трудно сказать, могут ли путешествия расширить кругозор; некоторые думают, что при этом лишь укрепляются априорные мнения и увеличивается риск некорректных наблюдений. Возможно, это зависит от самого человека: мое мышление, например, остро нуждается в конкретных образах гор, озер, городов и рынков. Когда я читаю об идеях и их истоках и эти идеи распространяются на места, где я бывал, все это становится более ощутимым и значимым. Путешествия, подобные моим, напоминают нам об ограниченности теории и недостатках моделей, о том, что в 60-х годах привело некоторых к полному утверждению номотетического мышления. На долю романтиков выпадало немало разных обвинений, маршруты моих странствий совпали с местами, которые посещали Гёте (тоже романтик в своем роде), Байрон, Шелли, Купер и Шато-бриан. В течение трех прекрасных дней я самозабвенно бродил по Стамбулу. Поезд, на котором я ехал третьим классом из Пекина, останавливался через каждые несколько миль. Крестьяне входили и выходили со своим багажом и цыплятами, предлагая купить вареные яйца и цветочный чай. В переполненном вагоне молодая мать могла запросто усадить своего ребенка на плевательницу для отправления нужды, когда того требовали обстоятельства. Все это как прежде, так и теперь укрепило во мне уважение к личному опыту, ощущение раздельности и единства, а также критическое отношение к теории, особенно к западным теориям, самонадеянно претендующим на роль всеобъемлющих. Я никогда не забывал строки из «Фауста» Гёте, которого я прочел в молодые годы, — то место, где Мефистофель говорит ученику: Суха, мой друг, теория везде, А древо жизни вечно зеленеет*. Примерно через три месяца после смерти моей первой жены в 1941 г. меня призвали в армию США, где я прослужил до апреля 1946 г. Нет нужды рассказывать про события этого периода, за исключением последних лет. Меня (уже в офицерском звании) направили на курсы при Чикагском университете, где готовили специалистов по Японии. Директором этого заведения был Фред Эгган, в то время уже авторитетный и уважаемый антрополог, а нашими наставниками — опытные университетские профессора; культуру Японии преподавал Джон Имбри, чья книга «Суйе-Мура» стала нашей Библией. Эта книга посвящена префектуре Кумамото на острове Кюсю, и Имбри постепенно познакомил нас со всеми аспектами деревенской жизни. Мы стали хорошими друзьями, и впоследствии я часто с большой благодарностью вспоминал его работу, когда мне пришлось жить в трех деревнях на Окинаве; пригодилась она мне и позднее, при работе над книгой «Большой Лучу». Помимо лекций, мы практиковались в японском языке, занимаясь им по три часа в день почти ежедневно (шесть дней в неделю). Знание этого языка впоследствии пригодилось мне во время работы в Корее и на Окинаве. В те годы сильное впечатление на меня произвела «Краткая история японской культуры» сэра Джорджа Сэнсома — книга, которую я считаю образцом современной историографии. Я был особенно восхищен прекрасным описанием периода правления сегуна Токугавы. Много позже, уже работая на географическом факультете в Беркли, я встретил сэра Джорджа на конференции в Стэнфор-де. Это был необычайно обаятельный и благородный человек весьма преклонных лет. Почти весь последний год службы я провел не в Японии, а в Корее, занимал пост заместителя директора Бюро здравоохранения и социальных проблем при военном правительстве. Мне особенно понравился Кэсон, расположенный чуть южнее 38-й параллели, старые кварталы Сеула, города Тэджон, Тэгу и Пусан, но наибольшее впечатление осталось от массового сведения лесов в Южной Корее. Я вторично женился, и у меня появилось двое детей. После окончания службы я решил, что преподавание в университете — единственный род деятельности, который полностью устроил бы меня. Жена разделяла это решение. В то время я работал над докторской диссертацией в географической школе имени Исайи Боумена при университете имени Джона Гопкинса и отчетливо представлял, что бы мне хотелось сделать. Я мечтал написать работу об истории идей, отражающих взаимодействие общества с окружающей средой. У меня сложились некоторые представления, частично еще с довоенных лет, когда я работал в Большой Калифорнийской долине, другие соображения возникли позже, особенно после конференции ООН по сохранению и использованию ресурсов в 1949 г. Мне придется несколько вернуться назад и объяснить, что моя жена Милдред во время войны работала в Вашингтоне в Управлении межамериканских дел, а я находился в центре подготовки командного состава в Форт-Вашингтоне на Потомаке. Жена была помощником Вильяма Вогта, благодаря этому я познакомился с ним, и мы стали близкими друзьями. Хотя в последующие годы мы встречались редко, в ту пору на меня произвели сильное впечатление исследования нарушений природной среды в Латинской Америке, выполненные им для Панамериканского союза, и его книга «Путь к выживанию» (1948). Как сам Вогт объяснял мне, в этой работе он задался целью показать политикам и руководителям государств опасность дальнейшего роста населения и глобальной деградации природной среды. Его соображения подтолкнули меня к изучению истории этого вопроса. Вильям Вогт скончался 11 июля 1968 г., и для меня было долгом и данью уважения к ученому рассказать о его заслугах перед наукой. (См. некролог в журнале "Geographical Review", 59, № 2, 1969.) Моя докторская диссертация «Представления об обитаемом мире» была посвящена оценке четырех взаимосвязанных направлений примерно с середины XVIII в. до послевоенных лет. Вот эти направления: теория населения, влияние окружающей среды на общество и наоборот, проблемы использования почв и современная экологическая теория. Работа не была опубликована, и теперь я даже рад этому — не потому, что стыжусь ее, но просто по прошествии лет я узнал гораздо больше об этих сложных проблемах. Вскоре после получения докторской степени меня пригласили принять участие в проекте исследования островов Рюкю, проводившегося Тихоокеанским отделением Национального научного совета. Этот проект был частью крупного плана этнографического изучения островных культур, и я согласился в нем участвовать, так как возможности устроиться на преподавательскую работу не представлялось. Перед отъездом на Окинаву я впервые встретил Карла Зауэра, чьи работы уже давно были мощным стимулом моих исследований. В особенности это касалось одной из лучших его книг «Введения в историческую географию», которая отражает его интерес к истории географической мысли. Было приятно встретиться с ним, но я не помню деталей нашего разговора. В 1952 г. я приступил к изучению трех деревень на острове Окинава — двух сельскохозяйственных и одной рыбацкой. Японский язык к тому времени я подзабыл, однако довольно быстро наверстал упущенное. Вначале я опасался ночевать в деревнях из-за эпидемии сонной болезни, но потом стал проводить там большую часть времени. Работа, которой я занимался, время от времени угнетала и разочаровывала меня, вызывая ощущение неудовлетворенности (которое я постепенно преодолевал). Это было связано с тем, что, беседуя то со стариками, то со школьниками, я совершенно не представлял себе, как систематизировать все эти сведения по этнографии. Тем не менее мои усилия все же увенчались успехом. Я пытался организовать свои исследования по трем направлениям: семейный уклад (смесь китайского и японского), система землевладения, особенно принципы раздела собственности и влияние наследования и — как результат — особенности землепользования. Люди, среди которых я жил в этих деревнях, вызывали у меня чувство глубокого уважения; Бэзил Холл очень правдиво описал их в «Отчете о путешествии к западному берегу Кореи и острову Большой Лучу» (1918). Совершенно иначе они выглядят в описании командора Перри на пути к открытию Японии — видимо, под влиянием предрассудков миссионера Беттлхейма. Пятнадцатилетний мальчик часто приходил из города Нага в деревню к своей бабушке, говорившей только на окинавском диалекте и сохранившей красоту и достоинство в свои семьдесят с лишним лет. Иногда я преподавал в начальной школе, обучая мальчиков и девочек английскому произношению и предлагая им выучить несколько простых фраз. Иногда их собиралось довольно много, и я никогда не мог понять, смеются ли они над тем, что я говорю, или над тем, как безжалостно коверкаю японский язык. Пока я работал на Окинаве, моя жена с детьми жила в Беркли. По возвращении я снова встретился с Карлом Зауэром. В одной из бесед он спросил как бы между делом — так что я даже не понял, было ли это предложением, — не хотел бы я работать на факультете. Я без колебаний согласился, когда он рассказал мне, о чем именно идет речь. Так с осеннего семестра 1952 г. началась моя деятельность в Калифорнийском университете. В последние годы географы, да и не только географы, много писали о значении места жительства, чувстве места, о своих корнях, публиковали воспоминания и т. п. Несомненно, для этого есть много причин, возникающих из ощущения утраты душевного равновесия (подобно тому, что чувствуешь при перелете в другую часть света на современном авиалайнере). Они связаны также с ностальгией и приверженностью к образам прошлого, таким, как старое кресло или старые банки от пива, но я думаю, что эти причины одной ностальгией не исчерпываются. Как ни смутны все эти переживания, все же они отражают понимание того, что для текущей жизни совершенно необходимы воспоминания о прошедшем. Подобные мысли овладели мной, когда я вернулся в университет, ставший для меня родным домом, несмотря на то что я окончил его 22 года назад. Огромные здания библиотеки Доу, Уилер-холл, Калифорния-холл и здание горного института имени Хёрста стояли на своих местах, как и общежитие, в котором я прожил целый год. Я был благодарен Карлу Зауэру за возможность вернуться сюда. Я всегда ощущал себя уроженцем Дальнего Запада — не в шовинистическом смысле, а просто потому, что я хорошо знал район заливов Тихоокеанского побережья и чувствовал себя здесь как дома. Для меня это был край добродушных и терпимых людей; мне было хорошо здесь благодаря воспоминаниям детства, ощущению душевной умиротворенности и знанию этих мест. Будучи добрым, умным и тактичным человеком, Карл Зауэр позволял сотрудникам выбирать себе работу по интересам и вести курсы, которые более отвечали их наклонностям. Я обрадовался его предложению прочесть курс по истории научных идей, окрещенный им в соответствии с университетским каталогом «Отношениями природы и общества». Целью курса был обзор основных представлений западной науки по этому вопросу со времен античности до наших дней. Я читал его ежегодно до самого выхода на пенсию в 1976 г., прерываясь только на время отпусков, да еще один раз в 1978 г. Самым заметным событием первых лет моей работы в университете было участие в международном симпозиуме «Роль человека в изменении лика Земли», проходившем в Принстоне с 16 по 22 июня 1955 г. Инициатором проведения симпозиума был Вильям Томас-младший, сочетавший в себе неистощимый энтузиазм с редким талантом организатора и редактора; последнее качество подтвердилось еще раз при публикации материалов симпозиума издательством Чикагского университета в 1956 г. У меня были две причины радоваться участию в симпозиуме. Во-первых, я мог изложить основные выводы, полученные при изучении истории представлений о человеке как факторе преобразования природы. Меня интересовали не столько сами эти преобразования, сколько представления о них. Во-вторых, не менее важной была возможность общения с людьми, изучавшими этот вопрос в разных частях земного шара. В посвящении к опубликованному тому материалов симпозиума среди множества безымянных авторов, внесших вклад в его работу, следует выделить имя Джорджа Перкинса Марша, автора книги «Человек и природа», вышедшей в 1864 г. Зауэр назвал этот симпозиум «фестивалем в честь Марша». Работой руководили три председателя: Зауэр вел секцию истории, Марстон Бэйтс — развития идей и Льюис Мэмфорд — перспектив. Ранее мне не приходилось встречаться с Бэйтсом и Мэмфордом. Благодаря глубокой интуиции и знанию проблем взаимодействия общества со средой Бэйтс производил необычное впечатление, и даже казалось, что он подходит к изучению проблем слишком легко. Перед Мэмфордом я преклонялся с юных лет (и сохраняю это чувство и по сей день); у меня осталось яркое впечатление от его «Техники и цивилизации» (1934) —одной из первых работ, осветивших должным образом и с достаточной детальностью роль техники в развитии общества. Никогда не забуду этот симпозиум. Многих, в том числе и меня, поразил успех книги «Роль человека в изменении лика Земли». Я долгие годы использовал ее как пособие к курсу социальной и экономической географии. Две другие конференции, в которых я участвовал, тоже оказали большое влияние на мои научные интересы и преподавательскую деятельность. Первая из них, на тему «Место человека в островных экосистемах», была организована и проведена выдающимся знатоком флоры островов Тихого океана Рэем Фосбергом в рамках X Тихоокеанского научного конгресса в Гонолулу в 1961 г. Перефразируя Цицерона, я написал доклад «Второй мир, растущий на лоне природы» — краткую историю представлений, составляющих основу современного экологического мышления. В 1965 г. Ф. Фрэзер Дарлинг, участник Принстонского симпозиума, и Джон Мильтон организовали конференцию «Будущее природной среды Северной Америки». На ней я снова встретил Вильяма Вогта (занятого теми же проблемами, что и раньше) и Льюиса Мэмфорда, выступившего с итоговым докладом. Мое сообщение «Трактовка проблемы взаимоотношений человека с природой как объект изучения» было попыткой показать общие принципы и возможности исследования истории научных представлений. Поскольку мои работы по этой теме в основном ограничивались западной наукой, меня часто спрашивали, занимался ли я аналогичными проблемами в рамках других культур. Да, я проводил сопоставление и нашел в них много общего с западной наукой, но никогда не думал всерьез о создании научной работы на этой основе. Знание того, как идеи выражаются на языке оригинала, совершенно необходимо при изучении мышления, присущего представителям других культур, отличных от западной. Спустя несколько лет я предложил студентам-выпускникам разных национальностей предпринять такие исследования. Ознакомившись с возможностями истории научных представлений, они могут найти богатый материал для своей работы. Со временем я подготовил три дополнительных региональных курса помимо основного, столь точно и неизящно называемого «повседневным» [здесь игра слов — «bread-and-butter courses*. — Перев.]. Первый из них был посвящен Китаю, Японии, Корее и островам Рюкю, другой охватывал Западную Европу, а третий — Средиземноморье. В который раз я порадовался своему давнему интересу к Восточной Азии (и вообще культурам, отличным от западной), помогавшему избежать парохиализма, основанного на изучении одной только западной цивилизации и часто достигающего опасного уровня в общественных науках, когда западные модели общества преподносятся как вдохновляющий пример для остального мира. Меня поражает один из образцов такого представления: упрощенная трактовка различий между Востоком и Западом (развитие идеи «неизменного» и «таинственного» Востока), предлагаемая обеими сторонами. При этом, судя по всему, никогда не замечают, что различия между Индией и Китаем могут быть столь же значительны, как между любой из этих стран, с одной стороны, и западной цивилизацией — с другой. Разумеется, мои исследования и печатные труды по истории идей отражают традиции западной цивилизации, продуктом которой я сам являюсь и знаю ее поэтому лучше всего, но я никогда не забывал, что это всего лишь частный, но отнюдь не всеобъемлющий взгляд на проблему. В 1956 г. была опубликована моя книга об Окинаве под названием «Большой Лучу». В XVIII—XIX вв. острова Рюкю (японская транскрипция китайских иероглифов) были известны под несколькими названиями: Лиу-Чиу, Лю-Чу или Лучу (китайская транскрипция собственных иероглифов), а Окинава, крупнейший остров в цепочке, получил название Большой Лучу. Эта книга была моей последней работой по изучению азиатской культуры. Восточная Азия, так же как и Япония, оставалась моей страстью, однако я уже был не так молод и загружен преподавательскими и семейными обязанностями, чтобы продолжать серьезное изучение необычайно сложной японской письменности. Эта трудность в основном вызвана тем, что используемые для письма иероглифы (китайский тип иероглифов, называемый японцами «кан-зи») создавались и совершенствовались китайцами для себя, а не для японцев. В 1957—1958 гг., получив стипендию Фулбрайта, я отправился в Норвегию, где мне посчастливилось работать под руководством тогдашнего главы географического института университета Осло Фритьофа Исаксена, исключительно образованного человека, знавшего, казалось, природу, население и хозяйство каждого уголка Норвегии. Глубокая заинтересованность университета и правительства в изучении истории сельского населения и сохранении его образа жизни произвела на меня сильное впечатление. Меня привлекали и приморские города, особенно Ставангер, Хёугесунн, Берген, Тронхейм и — на самом севере страны — Тромсё. Мои исследования были направлены на изучение истории лесного хозяйства; они углубили прежнее убеждение в тесной взаимосвязи этой проблемы с историей цивилизации. Я познакомился с сетерами — горными хижинами, формой старинных поселений, распространенных от Средиземноморья до Альп и далее до Скандинавии, куда жители переселялись на лето для выпаса крупного рогатого скота, коз и овец и изготовления сыров. Многие сетеры используются до сих пор; один, совершенно замечательный, демонстрируется в музее под открытым небом в Лиллехаммере. Красота норвежских ландшафтов доставила мне огромное эстетическое наслаждение. Меня не цокидало чувство, что в любом уголке Норвегии ты непременно оказываешься рядом с фьордом, озером, водопадом, горой или трогом. Прекрасен вид зеркальной глади озера, особенно в тихое утро. Мне больше всего пришлось по душе Луэнватн, но вообще-то в Норвегии много замечательных озер. Восхитительная черта географии Норвегии — разнообразие ледниковых ландшафтов, самих ледников, фьордов, каров, трогов, морен, ледниковых шрамов на камнях и эрратических валунов. Каждый пейзаж здесь кажется иллюстрацией к учебнику геоморфологии. По возвращении из Норвегии я возобновил преподавательскую деятельность. В 1961 г. я завершил изучение «Естественной истории» Бюффона, в которой обратил особое внимание на описание изменений природной среды под влиянием деятельности человека. Результаты были опубликованы в 1961 г., а последние части вошли в работу «Следы на берегах Род-Айленда». Карл Зауэр впервые на нашем факультете начал преподавание вводного курса по географии культуры, рассчитанного на студентов младших курсов. Чтение курса продолжил Эрхард Ростлунд, а после его кончины — Ваш покорный слуга. В начале 60-х годов мы с Полом Уитли, постоянно сотрудничавшим с факультетом, создали годичный курс географии культуры для старших курсов, подчеркнув в нем значение духовной культуры наравне с материальной. Среди многих других тем Уитли ввел материалы о парках, происхождении городов, городах разных культурных миров, и мы включили лекции по географии религий. Я добавил историю теорий населения, историю научных представлений и различные взгляды на природную среду. Наш союз с Полом Уитли был плодотворным и ценным. За годы работы мы притерпелись к шуткам друг друга, разного рода замечаниям и высказываниям «не для аудитории», но никто из нас не упомнит ни единого грубого слова, брошенного в адрес другого. Работа «Следы на берегах Род-Айленда» была опубликована в 1967 г. Связь культуры с обстановкой, в которой развивается данное общество, является непреложным законом его жизни. Человеческая мысль часто обращалась к этой теме, появлявшейся в скрытом виде под разными названиями. После долгих лет работы над этой проблемой я пришел к убеждению, что среди множества идей, возникновение которых связано с этим законом, в истории западной мысли выделяются три основные:' а. Идея божественного происхождения Земли; отсюда единство и гармония природы. Я доказывал, что эта мысль обязательно ведет к экологическому сознанию. б. Культура зависит от окружающей среды или даже определяется ею. в. Представление о людях как географических агентах, преобразователях природы. Еще из лекций Теггарта я узнал о значительном влиянии телеологии и телеологического мышления на западную культуру со всеми вариантами от сотворения мира до доктрины «конечной цели». Однако до серьезного знакомства с этим вопросом я не понимал, насколько все представления о природе, развитые на Западе, действительно связаны с телеологией, вплоть до крайне антропоцентрического взгляда на человека как вершину развития и цель сотворения мира; существование бога или творца при этом вовсе не обязательно. Такой взгляд встречается в трудах Цицерона и в «Горах Калифорнии» Джона Мюра. Получив стипендию Гуггенхейма, я после публикации книги отправился в Европу. В книге «Следы на берегах Род-Айленда» изложение материала заканчивается концом XVIII в., и я планировал продолжение, охватывающее весь XIX в. и годы до начала первой мировой войны, над которым и работаю в настоящее время. Я решил расширить обзор, включив эстетические, эмоциональные и субъективные аспекты отношения к природе. Мне удалось с большой пользой посетить Центр охраны природы в Лондоне, Международный союз охраны природы и природных ресурсов в Моргесе (Швейцария) и Швейцарский союз охраны природы в Базеле. Прогуливаясь ежедневно вокруг римского амфитеатра в Арле, где многое еще напоминает о провансальском поэте Мистрале, я набросал основные пункты плана этой работы. Я нисколько не заблуждаюсь в причинах привлекательности данной темы, заставивших меня заниматься ею столь длительное время. Отчасти объяснение кроется в жизненных ситуациях, которые я уже описывал ранее. Другая причина состоит в том, что, чем больше я углублялся в эти темы, тем больше открывалось закономерностей. В работе, которую я веду сейчас, это выражение наиболее ярко. Я всегда стремился к синтезу знаний; в нем есть некая определенность — ведь синтез противоположен расчленению, благодаря чему он способствует восприятию взаимосвязей и тем самым создает ощущение реальности. Я был поражен, увидев, как распространяются в дисциплинах, вроде бы далеких друг от друга, идеи, подобные эволюции (платонизм), взаимосвязи всего сущего (телеология — крупный вклад Артура Лавджоя) и природному детерминизму. Я хотел показать, как эти три идеи проникали в разные сферы мышления, а такая задача не могла быть решена при написании коротких статей или частных монографий об отдельной личности или теме, национальной научной школе или современных тенденциях. Пути распространения научных представлений лучше видны при непосредственном изучении идей, а не отдельных личностей, периодов или частных дисциплин. Кроме того, моя работа была попыткой выявить закономерности в массе исторических фактов. Они должны быть связаны между собой, ибо люди не творят на пустом месте, а строят на фундаменте, заложенном до них. Хорошим стимулом для работы были впечатления от поездки в Париж. Мне удалось побывать в Ботаническом саду, историю которого я изучал ранее, отдавая дань уважения Бюффону. Чтобы посетить его пенаты, мы остановились в Монбаре во время поездки по «средиземноморской» линии Париж —Лион. Ботанический сад с трех сторон ограничен улицами, носящими имена великих французских натуралистов: Кювье, Бюффона и Жоффруа Сент-Илера. Я прошел по Центральной аллее, ведущей к площади Волюбер, вокзалу и мосту Аустерлиц. На одном ее конце установлен бюст Бюффона, на другом — статуя Ламарка. Хотелось бы сказать еще несколько слов об отношении к студентам и преподаванию, сложном предмете для общего и короткого разговора. Отношения с ними, даже в больших группах, могут носить непринужденный характер. Студенты, вероятно бессознательно, недооценивают роль личных контактов в рамках большого университета. Отношения профессора и студента не должны быть односторонним потоком сверху вниз. На младших курсах свойственна свежесть восприятия, способность задавать весьма сложные вопросы, иногда беспечность и даже лень, которая бывает их преимуществом, поскольку слова профессора подчас и не стоит запоминать. Для преподавателя американского университета было бы опасным считать, что студенты лишены способности мыслить критически. За все эти годы у меня появилось много друзей среди студентов и аспирантов, и это неизмеримо обогатило мою жизнь. Конечно, здесь многое зависит от индивидуальных способностей понимать молодежь. Для меня, пожалуй, самой большой потерей от ухода из активной научной жизни было как раз сокращение числа таких неожиданных знакомств. В преподавании я постоянно использовал собственный опыт, особенно впечатления от путешествий, участия в конференциях и работ во время своих научных командировок, рассказывая об этом в порядке дополнения, обычно безотносительно к основному материалу, предоставляя возможность иначе взглянуть на проблему. Побывав на заслуживающей внимания конференции, я обязательно рассказывал о ней студентам. Я взял за правило писать на доске названия книг, показавшихся мне интересными, и основных лекционных курсов (помимо собственного). Я вышел на пенсию в 1976 г., после достижения возраста, установленного университетскими правилами. Однако одно из преимуществ академической жизни — возможность продолжать исследования, пока есть желание. И в науку я пришел в таком возрасте, когда мои коллеги, начавшие в молодости с должности ассистентов, уже стали профессорами, однако теперь это не имеет никакого значения и я нисколько не жалею. Как говорят юристы, это вопрос спорный. Я пытался сравнить преимущества того богатого жизненного опыта, с которым я пришел в университет, с плюсами раннего «старта» и более долгой преподавательской деятельности. Оглядываясь назад, думаю, что в моем случае (я никогда не стремился обобщать и давать советы другим) второй вариант жизненного пути все же привел бы к ограниченности кругозора. Подытоживая свой научный опыт, я хотел бы сказать, что существует определенная зависимость: любое крупное научное мероприятие подобно продолжительному путешествию — на пути бывает много неожиданностей, и ни один человек не в состоянии предусмотреть все. Один преподаватель как-то написал на курсовой работе студента, что в ней очень много погрешностей в правописании; при этом он сам допустил ошибку в слове «правописание». ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ 1956 The Great Loochoo: A study of Okinawan Village Life. University of California Press. Berkeley, CA, 324 p. 1956 Changing ideas of the habitable world, in: Man's Role in Changing the Face of the Earth, William L. Thomas, Jr. (ed.). University of Chicago Press. Chicago, p. 70—92. 1963 This growing second world within the world of nature, in F. R. Fosberg (ed.). Man's Place in the Island Ecosystem. 10th Pacific Science Congress, Honolulu, 1961. Bishop Museum Press. Honolulu, p. 75—95. 1966 Editor's note to Norman Thrower, Original Survey and Land Subdivision. Association of American Geographers Monograph Series, Rand McNally. Chicago, p. V—VII. 1967 Traces on the Rhodian Shore. Nature and Culture in Western Thought from Ancient Times to the End of the Eighteenth Century, University of California Press. Berkeley, CA. Paperback edn., 1976. 1970(a) Man against nature: an outmoded concept, in: The Environmental Crisis, H. Helfrich (ed.). Yale University Press. New Haven, p. 127—142. (b) Man and nature in recent Western thought, in: This Little Planet, Michael Hamilton (ed.), Scribners. New York, p. 163—201. 1973 Environment and culture, in: Dictionary of the History of Ideas, Philip P. Wiener (ed.). Charles Scribner's Sons. New York, 2, p. 127—134.

Последнее обновление ( Thursday, 16 April 2009 )

 

< Пред.		След. >